Танец с драконами

Aug 10

Aug 10

ПОЯСНЕНИЯ К ХРОНОЛОГИИ

Знаю, с момента выхода предыдущей книги прошло немало времени. Так что уместно будет освежить память.

Вы держите в руках пятый том цикла "Песнь льда и пламени". Четвертым был "Пир для воронов". Однако эта книга не следует за предыдущей в традиционном смысле, а, скорее, идет с ним в тандеме.

Обе книги подхватывают повествование сразу же после окончания событий описанных в третьей книги цикла – "Буря мечей". В то время как "Пир" сосредоточен на событиях, происходящих в Королевской Гавани, на Железных островах и в Дорне, "Танец" уводит нас к Черному Замку и Стене (а также за ее пределы) и на другую сторону Узкого моря, в Пентос и Залив Работорговцев, чтобы рассказать о Тирионе Ланнистере, Джоне Сноу, Дейенерис Таргариен и других персонажах, которые отсутствовали в предыдущем томе. Повествование в этих двух книгах не последовательное, а параллельное... и разделено скорее географически, а не хронологически.

Но только до определенного момента.

"Танец с драконами" – книга более объемная, нежели "Пир для воронов", она охватывает больший период времени. Во второй половине книги вы обнаружите, что некоторые персонажи из "Пира для воронов" снова выходят на сцену. И это означает именно то, что вы подумали: повествование выходит за временные рамки "Пира", и два потока снова сливаются в один.

На очереди "Ветра Зимы", в которых, надеюсь, всех вместе снова проберет до костей.

Джордж Р.Р. Мартин

Апрель 2011

Aug 10

ПРОЛОГ

Ночь была пронизана запахом человека.

Варг остановился под деревом и принюхался; ветви отбрасывали причудливые тени на его бурую с проседью шкуру. Дуновение ветра донесло до варга не только благоухание хвои, но и запах человека, а с ним и другие, не такие резкие запахи — лисиц, зайцев, морских котиков, оленей и даже волков. Все эти запахи тоже принадлежали человеку, знал варг, это была вонь старых шкур, неживых, дублёных, едва уловимая на фоне куда более отчётливых ароматов дыма, и крови, и разложения. Только человек сдирал шкуры с других зверей и носил на себе их кожу и шерсть.

Варги не боятся людей в отличие от волков. Ненависть и голод свели его брюхо, и он издал низкое рычание, взывая к своему одноглазому брату и маленькой хитрой сестре.

Он мчался между деревьев, а стая следовала за ним по пятам. Они тоже почуяли этот запах. Когда он бежал, он смотрел и их глазами, видя себя впереди. Из серых пастей при дыхании вылетали струйки тёплого, белого пара. Лапы покрылись твёрдыми, словно камешки, льдинками, но охота уже началась, и впереди их ждала добыча. Плоть, подумал варг. Мясо.

Одинокий человек беззащитен. Большой и сильный, с хорошим острым зрением, но туг на ухо и глух к запахам. Олени и лоси, и даже зайцы быстрее него. Медведи и кабаны свирепей в схватке. Но в стае люди опасны. Когда волки приблизились к добыче, варг услышал поскуливание детёныша и треск ломавшейся под неуклюжими человеческими лапами замерзшей за ночь ледяной корки. Он услышал шуршание их задубевших шкур и скрежет длинных серых когтей, которые люди несли в руках.

Мечи, прошептал его внутренний голос, копья.

Деревья отрастили ледяные клыки, свисающие с голых коричневых ветвей. Одноглазый промчался через подлесок, разметав снег. Стая последовала за ним. Вверх по холму, а затем вниз по склону, пока лес не расступился перед ними, а впереди не показались люди. Одна была самкой. Она прижимала к груди закутанный в мех комок – своего детёныша. Оставь ее напоследок, прошептал голос. Самцы опаснее. Они что-то рычали друг другу, как это обычно делают люди, но варг почуял их страх. У одного был деревянный зуб длиной с него самого. Он бросил его, но рука дрогнула, и зуб пролетел выше.

А затем стая настигла их.

Его одноглазый брат опрокинул метателя зуба в сугроб и вырвал ему глотку, пока тот брыкался. Его сестра проскользнула позади другого самца и разделалась с ним со спины. Ему же достались самка и ее щенок.

У нее тоже был зуб. Небольшой, сделанный из кости, но она выронила его, когда челюсти варга сомкнулись вокруг ее ноги.

Падая, она обеими руками обхватила своего пищавшего щенка. Под мехами у самки оказались лишь кожа да кости, но её груди были полны молока. Но самым сладким было мясо щенка. Волк оставил лучшие куски своему брату. Стая насыщалась добычей, а замерзший снег вокруг тел окрашивался в розовый и красный цвета.

За многие лиги от них, в хижине из грязи и веток с соломенной крышей, дымовым отверстием и утоптанной землёй вместо пола Варамир вздрогнул, закашлял и облизнул губы. Его глаза покраснели, губы потрескались, а во рту пересохло. Но вкус крови и жира заполнил его рот, даже несмотря на то, что надувшийся живот молил о еде. Плоть ребёнка, подумал он, вспоминая Шишака. Человеческое мясо. Неужели он пал так низко, что стал есть человечину? Он почти наяву услышал рычание Хаггона: "Люди могут есть мясо животных, а животные – мясо людей, но человек, питающийся плотью человека – мерзость."

Мерзость. Любимое слово Хаггона. Мерзость, мерзость, мерзость. Поедание человеческого мяса – мерзость, спаривание с другим волком – мерзость, а переселение в тело другого человека – худшая из всех мерзостей. Хаггон был слабаком, боящимся собственной силы. Он подох в слезах и одиночестве, когда я вырвал из него его вторую жизнь. Варамир лично съел его сердце. Он научил меня многому, и последнее, что я узнал от него – каково на вкус человеческое мясо.

Впрочем, в тот момент Варамир был волком. Он никогда не ел людского мяса своими зубами. Но и не осуждал свою стаю за устроенный пир. Волки страшно изголодались, как и он сам. Тощие, замерзшие и голодные, а добыча... двое мужчин и женщина с младенцем на руках, убегающие от поражения навстречу смерти. Им всё равно скоро настал бы конец, от усталости или от голода. А так было лучше и быстрее. Милосерднее.

– Милосерднее, – произнес он громко.

Горло саднило, но как хорошо было услышать человеческий голос, пусть даже и свой собственный. Воздух разил сыростью и плесенью, земля промёрзла и затвердела, а от огня было больше дыма, чем тепла. Он придвинулся к пламени насколько смог, то и дело кашляя и дрожа. В боку заныло – там, где открылась рана. Кровь пропитала штаны до самых колен и превратилась в твердую коричневую корку.

Колючка предупреждала, что такое может случиться.

– Я зашила рану как смогла, – сказала она, – но тебе надо отдохнуть и дать ей зажить, а то она снова откроется.

Колючка была последней из его спутников. Копьеносица, жесткая как древесный корень, с обветренным морщинистым лицом, покрытым бородавками. Остальные бросили их по пути. Один за другим они отставали либо уходили вперёд, направляясь в свои старые обиталища, а может, к Молочной реке, а может, к Суровому Дому, или же навстречу одинокой смерти в лесах. Варамир этого не знал, да и не хотел знать.Нужно было завладеть одним из них, когда была возможность. Одним из близнецов, или здоровяком со шрамом на лице, или рыжеволосым мальчишкой. Однако он испугался. Кто-нибудь из остальных мог сообразить, что случилось. И тогда они напали бы на него и прикончили. И ему не давали покоя слова Хаггона. Вот так он и упустил свой шанс.

После сражения тысячи бежали сквозь леса, голодные, испуганные, уходящие от резни, постигшей их у Стены. Одни твердили о возвращении в свои брошенные жилища, другие призывали снова напасть на ворота, но большинство просто растерялись, не зная, куда идти и что делать. Они спаслись от ворон в черных плащах и рыцарей в стальных доспехах, но теперь столкнулись с самым безжалостным врагом. Каждый день на лесных тропах появлялись новые трупы. Некоторые умерли от голода, некоторые – от холода, некоторые – от болезней. Другие же – от рук своих братьев по оружию, с которыми они вместе шли на юг под началом Манса Налетчика, Короля-за-Стеной.

Манс пал, на разные лады твердили друг другу выжившие, Манса схватили, Манс погиб.

– Харма мертва, а Манса взяли в плен. Остальные разбежались и бросили нас, – говорила Колючка, зашивая его рану. – Тормунд, Плакальщик, Шестишкурый, все эти храбрые бойцы. Где они сейчас?

Она меня не знает, понял тогда Варамир, да и откуда ей? Без своего зверинца он не походил на великого мужа. Я был Варамиром Шестишкурым, преломившим хлеб с Мансом Налетчиком. Он назвался Варамиром, когда ему было десять лет. Имя достойное лорда, достойное песен, могучее имя, вселяющее страх. Однако он удирал от ворон, как испуганный кролик. Ужасный лорд Варамир трусливо сбежал, но он бы не вынес позора, узнай об этом копьеносица. Потому и сказал, что его зовут Хаггон. Впоследствии он удивлялся, почему из всех имён, которые можно было выбрать, с его губ слетело это. Я съел его сердце, выпил его кровь, а он всё преследует меня.

В какой-то из дней их побега сквозь леса проскакал всадник на тощем белом жеребце, вещавший, что всем им следует идти к Молочной реке, где Плакальщик собирает войско, чтобы пересечь с ним Мост Черепов и захватить Сумеречную Башню. Многие пошли за ним, но большинство остались. После могучий воин в мехах и янтаре пронёсся от лагеря к лагерю, призывая всех выживших отправляться на север и укрепиться в долине Теннов. Почему он считал безопасным это место, когда сами Тенны покинули его, Варамир так и не узнал, но сотни людей пошли за ним. Еще сотни побрели за лесной ведьмой, которой было видение о кораблях, приплывших, чтобы доставить вольный народ на юг. "Нам нужно идти к морю," – кричала Матушка Кротиха, и её приверженцы повернули на восток.

Варамир отправился бы с ними, будь у него больше сил. Хотя море, серое и холодное, было так далеко. И он знал, что ему не дойти туда живым. Он умер уже девять раз и умирал сейчас, только на этот раз будет по-настоящему. Беличий плащ, – вспоминал он, – он зарезал меня из-за беличьего плаща.

Прежняя хозяйка плаща была мертва. Затылок разбит в красную кашу с кусочками костей, но плащ выглядел плотным и теплым. Шёл снег, а все свои плащи Варамир потерял у Стены. Шкуры, на которых спал, и шерстяное исподнее, сапоги из овечьей кожи и меховые перчатки, запасы медовухи и еды, пряди волос женщин, с которыми он делил постель, даже золотые кольца, подаренные ему Мансом – всё было потеряно и брошено. Я горел, я умер, а потом я побежал, почти обезумев от боли и ужаса. Он по-прежнему стыдился этого, но он был такой не один. Другие тоже бежали. Сотни, тысячи. Битва была проиграна. Пришли рыцари, непобедимые в своей стальной броне. Они убивали всех, кто продолжал сражаться. Выбор был прост: бежать или сдохнуть.

Однако от смерти не так-то легко убежать. Вот Варамир и не заметил мальчишку, когда нашел в лесу мёртвую женщину и опустился на колени, чтобы снять с неё плащ. Мальчик выскочил из укрытия и метнул в него длинный костяной нож, а затем вырвал плащ из его сведённых судорогой пальцев.

– Его мать, – сказала Колючка после того, как мальчишка убежал, – это был плащ его матери, и когда он увидел, что ты ее грабишь...

– Она была мертва, – поморщился от боли Варамир, когда костяная игла проколола ему кожу, – кто-то разбил ей голову. Какая-нибудь ворона.

– Не ворона. Рогоногие. Я видела это, – она вытащила иглу, стягивая края раны. – Дикари. А кто их теперь усмирит?

Никто. Если Манс мертв, вольный народ обречен. Тенны, великаны, рогоногие, гнилозубые пещерные люди и люди с западного берега со своими костяными колесницами... все они тоже обречены. Даже вороны. Эти ублюдки в чёрных плащах, может, еще не знают, но они погибнут со всеми. Враг близко.

Грубый голос Хаггона эхом звучал в его голове:

– Ты умрёшь дюжину раз, мальчик, и всякий раз смерть будет мучительной... Но когда придёт твоя истинная смерть, ты проживешь еще одну жизнь. Говорят, вторая жизнь проще и слаще.

Варамир Шестишкурый скоро узнает, так ли это. Он почуял свою настоящую смерть в клубах едкого дыма. Ощутил её в жаре своего тела, когда сунул руку под одежду и прикоснулся к ране. Его бил озноб, пробирая до костей. Может, на этот раз его убьет холод.

В последний раз его убил огонь. Я горел. Сначала, в замешательстве, он подумал, что его пронзил горящей стрелой один из лучников со Стены... Но огонь пожирал его изнутри. А эта боль...

Варамир уже умирал девять раз. Один раз от удара копьём, в другой раз ему перегрыз горло медведь, а однажды он истёк кровью, рожая мёртвого детёныша. Первой смертью он умер в шесть лет, когда отец раскроил ему череп топором. Но даже это не так мучительно в сравнении с огнем, опаляющим внутренности, потрескивающим на крыльях, пожирающим его. Попытавшись улететь от этой боли, он только раздул пламя сильнее и сделал его ещё жарче. Только что он парил над Стеной и его орлиные глаза отмечали движение людишек внизу. И вот уже огонь превратил сердце в чёрную головешку, вернул его душу в собственное тело, и он на какое-то время обезумел. Одного воспоминания об этом хватило, чтобы заставить его вздрогнуть.

Тут он заметил, что очаг потух.

Осталась лишь серо-черная кучка пепла с несколькими светящимися углями. Дым еще есть, нужно просто подбросить дров. Стиснув зубы от боли, Варамир дотянулся до груды веток, которые собрала Колючка, прежде чем ушла охотиться, и бросил в пепел.

– Держи, – прохрипел он, – гори.

Он дул на тлеющие угли, вознося немую мольбу безымянным богам лесов, гор и полей.

Боги не отвечали. Через некоторое время даже дым перестал идти. В хижине стало холоднее. У Варамира не было ни кремня, ни трута, ни сухой растопки. Самому ему ни за что не разжечь огонь снова.

– Колючка, – закричал он хриплым от боли голосом, – Колючка!

У неё был острый подбородок, плоский нос, а на щеке родинка с четырьмя черными волосками. Уродливое и неприятное лицо, но он многое бы отдал, чтобы увидеть её в дверях хижины. Надо было завладеть ею до того, как она ушла. Давно ли она ушла? Два дня назад? Три? Варамир не мог вспомнить. В хижине было темно, он то и дело засыпал и не знал точно, день на улице или ночь.

– Жди, – сказала она, – я вернусь с едой.

Так он и ждал, как дурак. Ему снились Хаггон, Шишак и все ошибки его долгой жизни. Но дни и ночи шли, а Колючка так и не возвращалась. Она не вернется. Варамир задался вопросом, не выдал ли он себя. Могла ли она понять это просто по его виду, или же он проболтался в бреду?

Мерзость, услышал он голос Хаггона. Это прозвучало так, будто он был здесь, в этой самой хижине.

– Она всего лишь уродливая копьеносица, – сказал ему Варамир, – а я великий человек. Я Варамир, варг и оборотень, это несправедливо, что она будет жить, а я умру.

Никто не ответил. Никого здесь не было. Колючка ушла. Бросила его, как и все остальные.

Родная мать тоже его бросила. Она оплакивала Шишака, но меня никогда. Тем утром, когда отец вытащил его из кровати, чтобы отвести к Хаггону, она даже не взглянула на него. Когда его тащили в лес, он кричал и брыкался, пока отец не дал ему пощечину и не велел замолчать.

– Твое место – с такими же как ты, – все что он сказал, бросив его к ногам Хаггона.

Он не ошибался, вздрогнув, подумал Варамир. Хаггон многому меня научил. Охотиться и рыбачить, свежевать тушу и чистить рыбу от костей, искать дорогу в лесу. И он научил меня пути варга и тайнам оборотня, хотя мой дар был сильнее его собственного.

Спустя годы он пытался найти своих родителей и рассказать им, что их Комок стал великим Варамиром Шестишкурым, но они были уже мертвы и сожжены. Стали деревьями и ручьями, камнями и землей. Стали прахом и пеплом.

В точности как говорила лесная ведьма в день, когда умер Шишак. Комок не хотел быть комком земли. Мальчик мечтал о дне, когда барды воспоют его подвиги, а смазливые девчонки будут его целовать. Когда я вырасту, то стану Королем-за-Стеной, пообещал себе Комок. И он им почти стал. Варамир Шестишкурый, одно это имя внушало людям страх. Он ехал на битву верхом на белой медведице ростом в тринадцать футов; ему подчинялись три волка и сумеречный кот, и он сидел по правую руку от Манса Налётчика. Это из-за Манса я сейчас здесь. Не надо было его слушать. Нужно было залезть в медведицу и порвать его на куски.

До Манса Варамир Шестишкурый был кем-то вроде лорда. Он жил в доме из мха, грязи и тесаных брёвен, который когда-то принадлежал Хаггону; при нем были звери. В дюжине деревень его встречали хлебом-солью и сидром, приносили плоды из своих садов. Мясо он добывал себе сам. Когда он желал женщину, то посылал за ней сумеречного кота; и на какую бы девушку он ни положил глаз, она смиренно шла в его постель. Некоторые плакали, но все-таки приходили. Варамир давал им свое семя, срезал прядь волос на память и отсылал обратно. Иногда какой-нибудь сельский смельчак приходил с копьём, чтобы сразить чудовище и спасти сестру, невесту или дочь. Таких он убивал, но никогда не причинял вреда женщинам. Некоторых даже одарил детьми. Щенки. Маленькие, хилые создания, как Комок, и ни у кого не было дара.

От страха он поднялся на ноги. Пошатываясь и держась за бок, чтобы остановить кровь из раны, Варамир направился к выходу, прикрытому рваной шкурой. Отдернул её и оказался перед белой стеной. Снег. Неудивительно, что внутри стало так темно и душно. Падающий снег завалил хижину.

Когда Варамир толкнул эту стену, мягкий и влажный снег осыпался, открывая выход. Снаружи была ночь, белая, как смерть; бледные тонкие облака танцевали перед серебряной луной, а тысячи звезд равнодушно на это смотрели. Он видел горбатые очертания засыпанных снегом хижин, а за ними – бледную тень закованного в лёд чардрева. К югу и западу простиралась огромная белая пустыня, в ней ничто не двигалось, кроме летящего снега.

– Колючка, – слабо позвал Варамир, соображая, как далеко она могла уйти. –Колючка. Женщина. Где ты?

Вдалеке завыл волк.

Дрожь пробежала по телу Варамира. Он знал этот вой так же хорошо, как некогда Комок знал голос своей матери. Одноглазый. Он был старший из трёх, самый большой и свирепый. Бродяга был легче, быстрее и моложе, а Хитрая – ловчее, но оба боялись Одноглазого. Матерый волк. Бесстрашный, безжалостный и дикий.

Варамир потерял власть над остальными своими зверями во время агонии, вызванной смертью орла. Сумеречный кот умчался в лес, белая медведица набросилась на людей и убила четверых, прежде чем ее проткнули копьем. Убила бы и Варамира, попадись он ей. Медведица ненавидела его и приходила в ярость всякий раз, как он входил в её шкуру или взбирался ей на спину.

Но его волки...

Мои братья. Моя стая. Много холодных ночей он провел со своими волками, прижимаясь к их косматым телам, чтобы сохранить тепло. Когда я умру, они попируют моей плотью, и оставят лишь кости, которые покажутся с оттепелью.Как ни странно, эта мысль его успокоила. Волки часто добывали ему еду во время их странствий, и будет правильно, если в конце он станет едой для них. И он вполне может начать свою вторую жизнь, терзая еще теплую плоть своего трупа.

Легче всего было вселяться в собак. Они живут так близко к человеку, что сами почти как люди. Скользнуть в собачью шкуру – все равно что надеть старый разношенный сапог. Как сапог создан для ноги, так и собака – для ошейника, хоть этот ошейник никто из людей и не видит. С волками было труднее. Человек может подружиться с волком, даже сломить его волю, но никто не может по-настоящему приручить волка.

– Волки и женщины связывают на всю жизнь, – часто говорил Хаггон, – когда берешь его – это брак. С этого дня волк – часть тебя, а ты – часть его. Вы оба меняетесь.

Других зверей лучше не трогать, говорил охотник. Коты тщеславны и жестоки, всегда готовы предать. Лоси и олени – добыча: если долго носить их шкуру, то даже самый храбрый человек станет трусом. Медведи, кабаны, барсуки, ласки... Хаггон с ними не связывался.

– Некоторые шкуры ты никогда не захочешь надеть, мальчик. Тебе не понравится то, во что ты превратишься.

Птицы, по его мнению, были хуже всего.

– Человек не должен покидать землю. Пробудешь слишком долго в облаках – и уже не захочешь возвращаться назад. Я знаю оборотней, которые пробовали ястребов, сов, ворон. Потом они даже в собственной шкуре всё время пялились в чертово небо.

Но не все оборотни думали так же. Однажды, когда Комку было десять, Хаггон взял его на сбор подобных им. В основном там были варги, братья-волки, но мальчик встретил и других, странных и увлекательных. Боррок очень походил на своего кабана, ему не хватало только клыков. У Орелла был орел, у Бриар - сумеречный кот (как только Комок их увидел, тоже захотел себе кота), и еще Гризелла с козлом...

Но никто из них не был сильнее Варамира Шестишкурого, даже Хаггон – высокий и зловещий, с твердыми как камень руками. Охотник умер плача, когда Варамир отобрал у него Серую Шкуру – вошел в него и забрал зверя себе. Не будет у тебя второй жизни, старик. Тогда он называл себя Варамиром Трёхшкурым. С Серой Шкурой стало четыре, хотя это был старый волк, тощий и почти беззубый, и вскоре он присоединился к Хаггону на том свете.

Варамир мог взять любого зверя, какого хотел, подчинить своей воле, сделать его плоть своей. Собака или волк, медведь или барсук...

Колючка, подумал он. Хаггон назвал бы это мерзостью, чернейшим из всех грехов, но Хаггон мертв, съеден и сожжен. Манс бы тоже его проклял, но Манса убили или взяли в плен. Никто и не узнает. Я стану копьеносицей Колючкой, а Варамир Шестишкурый умрет. Он предполагал, что его дар погибнет вместе с его телом. Он потеряет своих волков и проведет остаток дней костлявой женщиной с бородавками... но он будет жить. Если она вернется. И у него останутся силы захватить ее.

У Варамира закружилась голова. Он очнулся на коленях, с руками по локоть в сугробе. Зачерпнул пригоршню снега, наполнил им рот, втирал его в бороду и потрескавшиеся губы, всасывал влагу. Вода была такой холодной, что он с трудом её проглотил. И снова почувствовал, какой сильный у него жар.

Талый снег обострил голод. Желудок требовал еды, а не воды. Снег прекратился, но ветер усилился, наполняя воздух кристаллами. Они резали лицо, пока он пробивался через сугробы, а рана на боку то открывалась, то снова закрывалась. Пар вырывался изо рта белыми облачками. Он добрался до чардрева и нашел упавшую ветку; её длины хватило, чтобы сделать костыль. Опираясь на него, он побрел к ближайшей хижине. Может, жители что-то забыли, когда убегали... мешок яблок или немного сушеного мяса. Что-нибудь, что поможет продержаться до возвращения Колючки.

Он уже почти дошел, когда костыль треснул под его весом и ноги ушли из-под него.

Варамир не смог бы сказать, сколько он валялся, окрашивая снег кровью. Снег похоронит меня. Это будет мирная смерть. Говорят, к концу становится тепло и хочется спать. Хорошо бы снова ощутить тепло. Хотя ему стало грустно при мысли, что он никогда не увидит зеленые земли, теплые земли по ту сторону Стены, о которых пел Манс.

– Мир за Стеной не такой, как наш, – всегда говорил Хаггон, – вольный народ боится оборотней, но и уважает нас. А к югу от Стены коленопреклоненные охотятся на нас и забивают, как свиней.

Ты предупреждал меня, подумал Варамир, но ведь это ты показал мне Восточный Дозор. Ему было не больше десяти. Хаггон тогда обменял дюжину янтарных бус и сани, покрытые шкурами, на шесть мехов с вином, кирпич соли и медный котел. Восточный Дозор был более подходящим местом для торговли, чем Черный Замок: туда приходили корабли, нагруженные товарами из сказочных заморских стран. Вороны знали Хаггона как охотника и друга Ночного Дозора и ждали новостей о жизни за Стеной, которые он приносил. Некоторые знали, что он оборотень, но никто не упоминал об этом. Именно там, в Восточном Дозоре-у-Моря, мальчик начал мечтать о тёплом юге.

Варамир чувствовал, как на лице тают снежинки. Это не так ужасно, как гореть. Дай мне заснуть и не буди. Дай мне начать вторую жизнь. Его волки были теперь близко. Он чувствовал их. Он покинет это немощное тело и станет одним из них, будет охотиться по ночам и выть на луну. Варг станет настоящим волком. Но которым?

Не Хитрая. Хаггон назвал бы это мерзостью, но Варамир часто проскальзывал в ее шкуру, когда ее покрывал Одноглазый. Он не хотел бы провести свою новую жизнь сукой, разве что не будет выбора. Бродяга, молодой самец, подошёл бы лучше... Хотя Одноглазый больше и свирепей, и именно он брал Хитрую, когда у той была течка.

– Говорят, что ты забываешь, – рассказывал ему Хаггон за несколько недель до собственной смерти. – Когда плоть человека умирает, его дух живет внутри зверя, но с каждым днем память слабеет, и зверь становится чуть меньше варгом и чуть больше волком, пока не исчезнет все человеческое и не останется только звериное.

Варамир знал, что это правда. Когда он захватил орла, который принадлежал Ореллу, то чувствовал ярость другого оборотня от его присутствия. Орелла убил ворона-перевертыш Джон Сноу. Ненависть Орелла к убийце была столь сильна, что и Варамир возненавидел гадкого мальчишку не меньше. Он понял, кем был Сноу, когда увидел большого белого лютоволка, тихо ступавшего рядом с ним. Один оборотень всегда чувствует другого. Манс должен был позволить мне взять лютоволка.

Вторая жизнь в теле лютоволка была бы достойна короля. Он не сомневался, что смог бы им завладеть. У Сноу был сильный дар, но его никто не обучал. И он до сих пор боролся со своей природой вместо того, чтобы гордиться ей.

Варамир видел красные глаза, глядящие на него из белого ствола чардрева. Боги испытывают меня. Дрожь прошла по его телу. Он делал плохие вещи, просто ужасные. Крал, убивал, насиловал. Набивал брюхо человеческой плотью и лакал кровь умирающих, когда она хлестала, красная и горячая, из их разорванных глоток. Выслеживал врагов по лесу, бросался на них, когда они спали, выцарапывал кишки из животов и разбрасывал их по грязной земле. Каким сладким их мясо было на вкус.

– Это был зверь, не я, – сказал он хриплым шепотом, – вы дали мне этот дар.

Боги не ответили. Пар изо рта шел бледным туманом. Он чувствовал, как в бороде твердеет лёд. Варамир Шестишкурый закрыл глаза.

Ему снился знакомый сон о лачуге у моря, трёх скулящих собаках, женских слезах.

Шишак. Она плачет по Шишаку, и никогда не плачет по мне.

Комок родился на месяц раньше срока, и так часто болел, что никто не думал, что он выживет. Мать почти до четырёх лет не давала ему имени, а потом было уже слишком поздно. Вся деревня привыкла звать его Комком – именем, которое сестра Меха дала ему, когда он был еще в чреве у матери. Меха дала имя и Шишаку, но младший брат Комка родился в срок – большим, розовым и крепким, жадно сосущим материнскую грудь. Она собиралась назвать его в честь отца.

Но Шишак умер. Умер, когда ему было два, а мне - шесть, за три дня до именин.

– Твой малыш теперь с богами, – говорила лесная ведьма горевавшей матери. – Он никогда не будет страдать и голодать, не будет плакать. Боги взяли его в землю, в деревья. Боги везде вокруг нас, в камнях и ручьях, в птицах и зверях. Твой Шишак ушел, чтобы быть с ними. Он будет во всём, и всё будет в нём.

Слова старой женщины пронзили Комка как нож. Шишак видит. Он наблюдает за мной. Он знает. Комок не мог спрятаться от него, не мог укрыться за материнской юбкой или убежать с собаками от гнева отца. Собаки. Бесхвостый, Нюх, Ворчун. Они были хорошими собаками. Моими друзьями.

Когда отец нашел собак, они обнюхивали труп Шишака. Он не мог знать, кто это наделал, и занёс топор на всех трех. Его руки так тряслись, что Нюх замолчал с двух ударов, Ворчун свалился с четырех. Тяжелый запах крови повис в воздухе, визг умирающих собак был ужасен. Но Бесхвостый всё равно подошёл, когда отец подозвал его. Он был самой старой собакой, и выучка пересилила страх. Когда Комок скользнул в него, было уже поздно.

Не надо, отец, пожалуйста, пытался он сказать, но собаки не умеют говорить по-человечески, и оставалось только жалобно скулить. Топор расколол череп старого пса, и в тот же миг в хижине вскрикнул мальчик. Вот так они и узнали. На третий день отец потащил его в лес. Он взял топор, и Комок решил, что с ним будет как с собаками. Вместо этого его отдали Хаггону.

Варамира разбудили внезапно и грубо. Всё его тело тряслось.

– Просыпайся, – кричал голос, – вставай, нам нужно идти. Их сотни.

Снег покрыл его холодным белым одеялом. Так холодно. Когда он попытался сдвинуться, оказалось, что рука примёрзла к земле. Освобождаясь, он ободрал кожу.

– Вставай, – закричала она опять, – они приближаются.

Колючка вернулась к нему. Она схватила его за плечи, трясла, кричала ему в лицо. Варамир чувствовал её дыхание и ощущал её тепло, хотя щеки окоченели от холода.Сейчас, подумал он, сделай это сейчас или умри.

Он собрал все силы, вышел из своего и насильно вошел в её тело.

Колючка выгнулась и вскрикнула.

Мерзость.

Это она, он или Хаггон? Он так и не узнал. Его старое тело завалилось в сугроб, когда её пальцы разжались. Копьеносица яростно изгибалась и визжала. Сумеречный кот обычно дико дрался с ним, а белая медведица на время впадала в безумие, хватала деревья, камни и просто пустой воздух, но сейчас было хуже.

– Убирайся, убирайся, – он слышал крик из её рта.

Её тело шаталось, падало и вставало, руки молотили воздух, ноги дергались во все стороны в каком-то нелепом танце, пока их души боролись за её плоть. Она втянула морозный воздух, полмгновения Варамир упивался его вкусом и силой этого молодого тела, пока ее зубы не сомкнулись и его рот не наполнился кровью. Она подняла свои руки к его лицу. Он попытался опустить их, но руки не подчинялись, и она вцепилась ему в глаза. Мерзость, вспомнил он, утопая в крови, боли и безумии. Когда он попытался закричать, она выплюнула их язык.

Белый свет перевернулся и пропал. На мгновение он как будто оказался внутри чардрева и смотрел оттуда красными вырезанными глазами на то, как умирающий мужчина слабо дергается, лежа на земле, а безумная женщина, слепая и в крови, танцует под луной, плачет красными слезами и рвет на себе одежду. Затем оба исчезли, а он поднимался, растворялся; его дух летел с порывом холодного ветра. Он был в снеге и в облаках, был воробьем, белкой, дубом. Филин бесшумно пролетел между деревьями, охотясь на зайца. Варамир был в филине, в зайце, в деревьях. Глубоко в мерзлой почве земляные черви слепо рылись в темноте, и ими он тоже был. Я - лес, и все что в нём, ликовал он. Сотни воронов каркая взлетели в воздух, почувствовав его присутствие. Огромный лось взревел, потревожив детей, прижавшихся к его спине. Сонный лютоволк поднял голову и зарычал в пустоту. Лишь мгновение – и он уже оставил их в поисках своей стаи: Одноглазого, Хитрой и Бродяги. Волки спасут его, сказал он себе.

Это была его последняя человеческая мысль.

Настоящая смерть пришла внезапно. Он ощутил удар холода, как будто нырнул в ледяную воду замерзшего озера. Оказалось, что он мчится по залитому лунным светом снегу, а чуть позади бежит его стая. Половина мира потемнела. Он понял:Одноглазый. Он завыл, и Хитрая с Бродягой отозвались эхом.

На гребне холма волки остановились. Колючка, вспомнил он. Одна его часть скорбела по тому, что он потерял, а другая – по тому, что он сделал. Мир внизу превратился в лед. Пальцы мороза медленно обвили чардрево, касаясь друг друга. Пустая деревня больше не была пустой. Голубоглазые тени бродили среди сугробов. Кто-то в коричневом, кто-то в чёрном, кто-то совсем без одежды, их кожа была белой как снег. Ветер прошел по холмам, принеся с собой запахи: мертвая плоть, высохшая кровь, кожа. Шкуры смердели плесенью, гнилью и мочой. Хитрая зарычала и оскалила зубы, шерсть на загривке поднялась дыбом. Не люди. Не добыча. Не эти.

Существа внизу двигались, но не жили. Один за другим они подняли головы к трём волкам на холме. Последним взглянуло существо, которое раньше было Колючкой. Она была в шерсти, мехах и коже, а поверх одежды лежала изморозь, которая хрустела при движении и сверкала в лунном свете. Бледно-розовые сосульки свисали с кончиков её пальцев – десять длинных ножей из застывшей крови. В углублениях, где раньше были ее глаза, мерцал бледно-голубой свет, придавая её грубым чертам зловещую красоту, которой никогда не было при жизни.

Она меня видит.

Aug 11

ТИРИОН

Он пил всю дорогу через Узкое море.

Корабль был невелик, каюта Тириона еще меньше, а капитан запретил ему высовываться на палубу. Качка вызывала у него рвотные спазмы, а никудышная еда становилась еще отвратительнее, когда выходила наружу. Но зачем есть солонину, твердый сыр и хлеб, изъеденный червями, когда можно пить красное, кислое и очень крепкое вино? Правда, вином он тоже иногда блевал, но всегда можно было выпить еще.

– Мир наполнен вином, – бормотал он во тьме своей каюты. Его отец терпеть не мог пьяных, но что с того? Отец мертв. Он его убил. Стрела в живот, милорд! Только для вас. Если бы я только умел обращаться с арбалетом получше, непременно всадил бы стрелу в член, которым ты меня сделал, сраный ублюдок.

В трюме не было ни дня ни ночи. Тирион отмечал дни по появлению в каюте юнги с едой, к которой он не притрагивался. Мальчик неизменно приносил с собой щетку и ведро для уборки.

– Это дорнийское вино? – как-то спросил он мальчишку, вытаскивая пробку из меха. – Оно напоминает мне об одном змее, которого я знал. Забавный был парень, пока его не придавило горой.

Юнга не ответил. Он был довольно уродливым, хотя и куда привлекательнее, чем некий карлик с обрубком носа и шрамом от глаза до подбородка.

– Я тебя чем-то обидел? – спросил Тирион, пока мальчик прибирался. – Тебе приказали со мной не разговаривать? Или, может, какой-то карлик отпялил твою матушку? – Это тоже осталось без ответа. – Куда мы плывем? Ответь хотя бы на это. – Джейме что-то упоминал о Вольных Городах, но ни о каком конкретном не говорил. – В Браавос? Тирош? Мир? – Тирион предпочёл бы отправиться в Дорн. Мирцелла старше Томмена, и по дорнийским законам Железный Трон принадлежит ей. Я бы помог ей взойти на него, как предлагал Принц Оберин.

Но Оберин мертв, Григор Клиган превратил его голову в кровавое месиво своим железным кулаком. Станет ли Доран Мартелл даже думать о подобном, без поддержки Красного Змея за спиной? Скорее он закует меня в кандалы и отправит обратно к дражайшей сестрице. На Стене было бы безопаснее. Старый Медведь Мормонт говорил, что Ночному Дозору нужны люди вроде Тириона. Хотя Мормонта, возможно, уже нет в живых. Тогда новым Лордом Командующим вполне могли назначить Слинта. А этот сын мясника вряд ли позабудет, кому он обязан своей ссылкой на стену. Да и хочу ли я провести остаток своей жизни, поедая овсянку с солониной в компании воров и убийц? Не особенно, тем более, что остаток этот обещает быть недолгим. Уж Янос Слинт за этим проследит.

Юнга намочил щетку и принялся решительно оттирать пол.

– Ты когда-нибудь бывал в борделях Лисса? – осведомился карлик. – Может быть, это туда отправляются шлюхи? – Тирион не мог припомнить, как будет "шлюха" на валирийском, да и в любом случае было уже поздно: мальчик бросил щетку в ведро и удалился.

Вино затуманило мой разум. Он научился читать на высоком валирийском, еще сидя на коленях у своего мейстера, хотя то, на чем говорят в девяти Вольных Городах... это скорее уже не валирийский, а девять его диалектов, которые постепенно становились отдельными языками. Еще Тирион знал несколько слов на браавосском и немного болтал на мирийском. А благодаря одному наемнику, которого он знал еще в Утесе Кастерли, на тирошском он мог богохульствовать, обозвать человека мошенником и заказать кружку эля. В Дорне, по крайней мере, говорят на общем языке. Как и дорнийская пища и дорнийские законы, дорнийская речь имела привкус Ройна, но ее можно было понять. Да, Дорн это по мне. Он добрался до койки, хватаясь за эту мысль, словно ребенок за куклу.

Сон никогда не давался Тириону Ланнистеру легко. А на борту этого треклятого корабля и подавно, хотя время от времени он ухитрялся напиваться до такого состояния, что ему удавалось ненадолго отключиться. По крайней мере, ему не снились сны. За его недолгую жизнь их было предостаточно. И о таких глупостях вроде любви, правосудия, дружбы и славы. Как и снов, в которых он становился высоким. Все это было ему недоступно, теперь Тирион это понял. Одного он только не понял – куда отправляются шлюхи.

"Куда все шлюхи отправляются", таковы были последние слова его отца. Его последние слова, и какие слова. Арбалет тренькнул, лорд Тайвин осел назад, и Тирион Ланнистер оказался в темноте, ковыляющим бок о бок с Варисом. Должно быть, он каким-то чудом сумел спуститься по шахте на двести тридцать ступенек туда, где сияли оранжевые угли в глотке железного дракона. Он ничего этого не помнил. Только звук арбалетного выстрела и вонь отцовских потрохов. Даже умирая, он ухитрился меня обгадить.

Варис вел его сквозь туннели, но они не обмолвились и словом, пока не добрались до Черноводной, на которой Тирион одержал великую победу и оставил половину носа. Здесь карлик повернулся к евнуху и тоном, которым человек обычно сообщает о том, что он уколол палец, сказал:

– Я убил своего отца.

Мастер над шептунами был одет как нищенствующий брат: в побитый молью халат из грубой небеленой ткани с капюшоном, который скрывал его гладкие толстые щеки и круглую лысую голову.

– Вам не стоило подниматься по той лестнице, – вымолвил он с неодобрением.

"Куда все шлюхи отправляются". Тирион предупреждал отца не произносить этого слова. Если б я не выстрелил, он бы решил, что это все мои пустые угрозы. Он отобрал бы у меня арбалет, как когда-то отобрал Тишу. Он уже поднимался, когда я его убил.

– Шаю я тоже убил, – признался он Варису.

– Вы знали, кем она была.

– Знал. Но никогда не думал, кем окажется он.

Варис хихикнул:

– А теперь знаете.

Нужно было прикончить и евнуха тоже. Чуть больше крови на его руках, какая разница? Он не мог сказать, что тогда удержало его кинжал. Точно не благодарность. Варис спас его от палача, но только потому, что на него нажал Джейме. Джейме... нет, лучше о нем не думать.

Вместо этого он открыл новый мех с вином и присосался к нему, как к женской груди. Кислое красное сбежало по подбородку и пропитало грязную тунику – ту же самую, в которой он сидел в камере. Палуба раскачивалась у него под ногами, а когда он попытался встать, резко накренилась в сторону и стукнула его о переборку. Это шторм, дошло до него. Или же я напился сильнее, чем обычно. Его стошнило вином, и некоторое время он валялся в луже, размышляя, не утонет ли корабль. Это твоя месть, отец? Неужто Всевышний Отец назначил тебя своей Десницей?

– Такова расплата за отцеубийство, – произнес он под завывания ветра снаружи. Ему показалось несправедливым топить юнгу, капитана, и всех остальных за то, что натворил он один, но когда это боги поступали справедливо? И при этой мысли тьма поглотила его.

Когда он снова пришел в себя, его голова была готова взорваться, а корабль совершал тошнотворные круговые маневры, хотя капитан настаивал, что они прибыли в порт. Тирион попросил капитана заткнуться и слабо брыкнулся, когда здоровенный лысый матрос подхватил его одной рукой и отнес, извивающегося, в трюм, где его дожидалась пустая винная бочка. Она была низкая и маленькая, тесная даже для карлика. Все, на что был способен Тирион – это обмочиться. Его запихнули в бочку вниз головой, так что колени оказались прижатыми к ушам. Обрубок носа ужасно чесался, но руки были сдавлены так сильно, что он не мог даже пошевелиться, чтобы его почесать. Паланкин прямо по моему росту, подумал он, когда забивали крышку. Он услышал крики, когда его поднимали из трюма. При каждом отскоке его череп стукался о дно бочки. Мир завертелся, когда ее скатывали вниз, а потом она остановилась с таким грохотом, что он чуть не заорал. Затем другая бочка врезалась в него, и Тирион прикусил язык.

Это было самое долгое путешествие в его жизни, хотя вряд ли оно длилось более получаса. Бочку поднимали и опускали, катили и укладывали в кучу, переворачивали, ставили ровно и вновь куда-то катили. Сквозь деревянные планки доносились крики людей, а один раз неподалеку заржала лошадь. Хилые ноги Тириона свело судорогой, и вскоре они заболели так сильно, что заставили позабыть о гудящей голове.

Все закончилось как и началось: еще одним перекатыванием, от которого у него закружилась голова и осталось еще больше ушибов.

Снаружи доносилась речь на незнакомом языке.. Кто-то принялся долбить бочку сверху и внезапно крышка с треском открылась. Внутрь хлынул свет и свежий воздух, Тирион жадно вздохнул и попытался встать, но смог только опрокинуть бочку и вывалиться на плотно утрамбованный земляной пол.

Над ним возвышался невероятно толстый мужчина с раздвоенной желтой бородой, сжимающий в руках деревянный молоток и железную стамеску. Его рубаха легко могла бы послужить шатром на турнире, а небрежно связанный пояс был расстегнут, выставляя напоказ огромное белое брюхо и пару больших грудей, висевших, словно два мешка с салом, покрытых жесткими желтыми волосами. Он напомнил Тириону мертвую морскую корову, которую однажды выбросило на берег возле пещер Утеса Кастерли.

Толстяк глянул вниз и ухмыльнулся:

– Пьяный карлик, – произнес он на общем языке Вестероса.

– Вонючая морская корова, – рот Тириона был полон крови. Он выплюнул ее на ноги толстяка.

Они находились в длинном тусклом погребе со сводчатыми потолками и каменными стенами, запятнанными селитрой. Их окружали бочки с вином и элем, которых было более, чем достаточно, чтобы поддержать одного страдающего от жажды карлика в течение ночи. Или всей оставшейся жизни.

– А ты дерзок. Мне нравится это в карликах.

Когда толстяк рассмеялся, его плоть затряслась так энергично, что Тирион испугался, как бы тот не упал и не раздавил его.

– Ты голодный, мой маленький друг? Уставший?

– Томимый жаждой, – Тирион с трудом поднялся на колени. – И немытый.

Толстяк втянул носом воздух:

– Да, ванна прежде всего. Потом еда и мягкая кровать, верно? Мои слуги позаботятся об этом, – он отложил инструменты в сторону. – Мой дом – твой дом. Друг моего заморского друга – друг Иллирио Мопатиса. Да.

А друг Паука Вариса – последний, кому бы я стал доверять!

Толстяк, однако, не подвел с обещанной ванной. Едва Тирион погрузился в горячую воду и закрыл глаза, как тут же уснул. Он проснулся обнаженным, на перине из гусиного пуха – столь мягкой, что казалось, будто он провалился в облако. Язык был шершавым, в горле пересохло, зато член был словно железный прут. Он скатился с кровати, разыскал ночной горшок и наполнил его, постанывая от удовольствия.

В комнате стоял полумрак, но в щели между ставнями пробивались желтые лучи солнечного света. Тирион стряхнул последние капли и поковылял по мирийскому ковру, мягкому, словно первая весенняя травка. Он неуклюже вскарабкался на кресло у окна и распахнул ставни, чтобы посмотреть, куда Варис и боги отправили его.

Под окном, как часовые вокруг мраморного бассейна, росли шесть вишен; их тонкие ветки были голыми и бурыми. Обнаженный мальчик с клинком наемного убийцы в руке стоял в воде, приготовившись к дуэли. Стройный и симпатичный, не старше шестнадцати лет, с прямыми светлыми волосами, доходящими до плеч. Он выглядел таким живым, что карлик не скоро осознал: мальчик сделан из раскрашенного мрамора, хотя его меч сверкал словно настоящая сталь.

За бассейном вставала кирпичная стена высотой в двенадцать футов с железными пиками наверху. За ней находился город. Вокруг залива теснилось море черепичных крыш. Он увидел квадратные кирпичные башни, огромный красный храм, далекое поместье на холме. У горизонта солнечный свет отражался от глубокой воды. Через бухту сновали рыбацкие лодки, их паруса трепетали на ветру, и он смог различить мачты кораблей, причаливших к берегу. Наверняка один из них направляется в Дорн или в Восточный Дозор-у-Моря. Однако у него не было денег, чтобы заплатить за поездку, и грести он бы тоже не смог. Пожалуй, я мог бы наняться юнгой и отработать проезд, позволив команде трахать меня всю дорогу через Узкое море.

Ему стало интересно, куда его занесло. Даже воздух здесь пахнет по-другому. Странные ароматы витали в прохладном осеннем воздухе, а с улиц за стеной до него доносился слабый отзвук незнакомой речи. Язык был похож на валирийский, но он мог разобрать лишь одно слово из пяти. Нет, это не Браавос, решил он. Но и не Тирош. Облетевшие деревья и холодный ветер также говорили против Лисса, Мира и Волантиса.

Услышав звук открывающейся двери за спиной, Тирион обернулся к своему толстому хозяину.

– Это Пентос, не так ли?

– Точно. Где ж еще нам быть?

Пентос. Да уж, не Королевская Гавань, что и говорить.

– Куда отправляются шлюхи? – услышал он собственный вопрос.

– Здесь, как и в Вестеросе, шлюх можно найти в любом борделе. Но тебе они не потребуются, мой маленький друг. Выбирай любую из моих служанок. Ни одна не посмеет тебе отказать.

– Рабыни? – многозначительно уточнил карлик.

Толстяк погладил один из зубцов своей напомаженной желтой бороды жестом, показавшимся Тириону в высшей степени неприличным.

– Рабство в Пентосе запрещено по условиям соглашения, заключенного нами с Браавосом сотню лет тому назад. Тем не менее, они тебе не откажут, – Иллирио неуклюже поклонился. – А сейчас мой маленький друг должен меня извинить. Я имею честь быть магистром этого города, и нас призывает к себе на совещание принц, – он улыбнулся, продемонстрировав полный рот кривых желтых зубов.

– Если хочешь, прогуляйся по поместью и его угодьям, но не вздумай выбираться за стену. Лучше никому не знать, что ты был здесь.

– Был? Разве я еще куда-то собираюсь?

– Вечером будет предостаточно времени обсудить это. Мы с моим маленьким другом поедим, выпьем и составим великие планы, да?

– Да, мой толстый друг, – ответил Тирион.

Он хочет использовать меня для собственной выгоды. Торговые принцы Вольных городов всегда думали только о собственной выгоде. "Солдаты пряностей и сырные лорды", с презрением отзывался о них его отец. Если как-то утром Иллирио Мопатис вдруг решит, что для него больше пользы от мертвого карлика, чем от живого, то уже вечером он вновь окажется упакованным в бочку. И лучше бы мне убраться отсюда, пока это день не настал. А в том, что он настанет, Тирион нисколько не сомневался: Серсея ни за что его не простит, да и Джейме не поблагодарит за стрелу в отцовском брюхе.

Легкий ветерок взволновал воду в пруду вокруг мальчика с мечом. Это напомнило ему, как Тиша трепала его волосы во время их фальшивого медового месяца, до того, как он помог отцовским солдатам изнасиловать ее. За время свого бегства он часто думал о тех солдатах, пытаясь припомнить, сколько же их было. Казалось, что такое не забывается, но нет. Десять? Дюжина? Сотня? Он не мог сказать. Они все были взрослыми мужчинами, высокими и сильными... хотя тринадцатилетнему карлику все мужчины кажутся великанами. Тиша точно знала, сколько их было. Каждый дал ей серебряного оленя, так что ей нужно было просто сосчитать монеты. Серебряный за каждого из них и золотой от меня. Отец настоял, чтобы он тоже заплатил. Ланнистеры всегда платят свои долги.

"Куда все шлюхи отправляются", вновь услышал он голос лорда Тайвина и звук тренькнувшей тетивы.

Магистр пригласил его осмотреть поместье. Тирион разыскал чистую одежду в сундуке из кедра, украшенного ляписом и перламутром. Облачаясь, он понял, что та была сшита на ребенка. Ткань выглядела довольно дорогой, разве что несколько старомодной, но штаны были велики, а рукава – коротки. Воротник же оказался таким узким, что, попытайся он его застегнуть, лицо бы почернело похуже, чем у Джоффри. Моль над ней тоже славно потрудилась. По крайней мере она не воняет рвотой.

Свое обследование Тирион начал с кухни, где обнаружились две толстухи и поваренок, которые с опаской наблюдали за тем, как он накладывает себе сыр, хлеб и фиги.

– Доброго утра, милые дамы, – обратился он к ним с поклоном. – Вы случаем не в курсе, куда отправляются шлюхи?

Когда они не ответили, он повторил свой вопрос на высоком валирийском, хотя вместо слова "шлюхи" употребил "куртизанки". На этот раз более молодая и толстая повариха пожала плечами.

Ему стало интересно, что будет, если он возьмет их под руки и потащит в спальню. Ни одна не посмеет тебе отказать, заявил Иллирио, но Тириону что-то подсказывало, что эти две не входили в их число. Женщина помоложе годилась ему в матери, а та, что постарше, могла быть матерью первой. Обе были почти такими же толстыми, как Иллирио, с сиськами больше головы Тириона. Я могу просто утонуть в их телесах. Хотя были способы умереть и похуже этого. Например так, как умер его отец. Нужно было сперва заставить его высрать немного золота. Лорд Тайвин всегда был скуп на похвалы и привязанности, но неизменно щедр, если дело заходило о золоте. Только одно на всем свете может быть печальнее безносого карлика – нищий безносый карлик.

Тирион оставил толстух с их хлебом и кастрюлями, и отправился на поиски винного погреба, в котором Иллирио прошлой ночью достал его из бочки. Найти его не составило труда. Здесь было столько вина, что можно было не просыхать сотню лет: сладкие красные вина Простора и сухие красные из Дорна, янтарное вино Пентоса и зеленый нектар из Мира, три десятка бочек борского золотого и даже вина сказочного Востока – из Миэрина, Кварта, и Асшая, что у края Тени. Наконец, Тирион выбрал бочонок крепленого вина, отмеченный личной печатью лорда Рунсфорда Редвина – дедушки нынешнего лорда Бора. У него был терпкий, обжигающий вкус и такой глубокий пурпурный цвет, что в полумраке винного погреба оно казалось черным. Тирион наполнил чашу и бутыль вдобавок, и понес их в сад, чтобы выпить под вишнями, которые видел из окна.

Вышло так, что он ошибся дверью и не сумел их отыскать, но это не имело значения. Сады с другой стороны дома оказались такими же прекрасными и даже более обширными. Он немного побродил по ним, прихлебывая вино. Окружающие его стены могли бы посрамить любой настоящий замок, а венчающие их декоративные пики выглядели удивительно голыми без украшения из человеческих голов. Тирион представил себе, как смотрелась бы голова сестры на одной из них: со смолой на золотых волосах, облепленная мухами, роящимися вокруг распахнутого рта. О да, и голова Джейме по соседству, решил он. Никто не смеет разлучать моего брата с сестрой.

Будь у него верёвка с крюком, он мог бы перелезть через эту стену. У него крепкие руки и небольшой вес. Он сумеет перебраться на ту сторону, если при этом не насадит себя на пику. Завтра поищу веревку, принял он решение.

За время своей прогулки он насчитал трое ворот: главный вход с привратницкой, задняя дверь возле псарни и садовая калитка, скрытая в зарослях плюща. Последняя была заперта, остальные хорошо охранялись. Охранники были толстыми, с гладкими, словно детские попки, лицами, и каждый из них носил остроконечный бронзовый шлем. Тирион распознал евнухов с первого взгляда. Он кое-что слышал об их репутации. Говорили, что они ничего не боялись, не чувствовали боли, и до смерти были верны своему хозяину. Мне бы пригодилась сотня-другая таких, как эти, подумал он. Жаль, что я не подумал об этом до того, как стал нищим.

Он прошел через колоннаду и под остроконечной аркой и очутился в вымощенном плиткой дворике, где прачка возле колодца полоскала хозяйское белье. С виду она была примерно его возраста, с тусклыми рыжими волосами и широким, конопатым лицом.

– Хочешь вина? – обратился он к ней. Она неуверенно посмотрела на него. – У меня нет еще одной чаши, поэтому можем разделить мою, – прачка вернулась к своему занятию, выжимая белье и вешая его сушиться. Тирион устроился на каменной скамье с бутылью в руке.

– Скажи мне, насколько я могу доверять магистру Иллирио? – при звуке этого имени она подняла глаза. – Настолько? – усмехнувшись, он скрестил свои хилые ноги и сделал глоток. – Я не собираюсь играть в его игры, что бы этот торговец сыром для меня ни придумал, но как я могу отказать ему? У ворот стража. Может, ты могла бы вывести меня, спрятав под юбкой? Я был бы так тебе благодарен! Я бы даже женился на тебе. У меня уже есть две жены, почему бы не обзавестись третьей. Ах, да, где же нам жить? – он выдал ей самую приятную улыбку из тех, что может изобразить человек, у которого нет половины носа. – Я тебе не говорил, что у меня есть племянница в Солнечном Копье? С Мирцеллой я бы мог сотворить в Дорне отличный переполох. Я бы мог устроить войну между племянницей и племянником, разве это не забавно?

Прачка повесила одну из туник Иллирио на веревку. Та была такой огромной, что легко могла бы служить парусом.

– Мне должно быть стыдно от подобных темных мыслей, ты совершенно права. Вместо этого я лучше отправлюсь на Стену. Говорят, что все грехи прощаются, когда вступаешь в Ночной Дозор. Однако в этом случае, боюсь, мне не позволят оставить тебя, милашка. Никаких женщин в Дозоре, никаких симпатичных конопатых женушек, которые могли бы согреть холодную постель, только холодный ветер, солонина и немного пива. Как думаете, миледи, я буду казаться выше в черном? – он вновь наполнил чашу. – Что скажешь? Север или юг? Стоит ли мне отправиться искупать грехи или лучше наделать новых?

Прачка бросила на него прощальный взгляд, забрала корзину и ушла. Похоже, мне не удается долго удерживать при себе жен, подумал Тирион. Как-то незаметно его бутыль опустела. Может, стоит пойти наполнить ее вновь? Однако от крепленого вина кружилась голова, а ступенки в подвале были довольно крутыми.

– Куда отправляются шлюхи? – спросил он у белья, качающегося на веревке.

Возможно, об этом стоило спросить у прачки. Не подумай, что я считаю тебя шлюхой, дорогая, но может ты знаешь, куда они отправляются? Или у отца. "Куда все шлюхи отправляются", сказал тогда лорд Тайвин. Она любила меня. Она была дочкой ремесленника, она полюбила меня, вышла замуж, доверилась мне.

Пустая бутыль выскользнула из рук и покатилась по плиткам двора. Тирион слез со скамьи и пошел ее поднимать. Наклонившись, он заметил несколько грибов, растущих среди треснувших плит. Они были белыми, с пятнышками и ребристой кроваво-красной мякотью под шляпкой. Карлик вырвал один из них и понюхал. Восхитительно, подумал он, и смертельно опасно.

Грибов было ровно семь. Может, Семеро пытаются ему что-то этим сказать? Он собрал все, стащил с веревки перчатку и бережно завернул их, после чего спрятал в карман. От этих усилий у него закружилась голова, поэтому он взобрался обратно на скамью, свернулся калачиком и закрыл глаза. Проснувшись, он обнаружил, что снова лежит в спальне, утопая в перине, а какая-то юная блондинка трясет его за плечо.

– Милорд, – сказала она. – Ваша ванна готова. Магистр Иллирио ожидает вас к трапезе через час.

Тирион оттолкнулся от подушек, положив голову на руки.

– Мне снится, или ты действительно разговариваешь на Общем языке?

– Да, милорд. Меня купили, чтобы услаждать короля, – она была голубоглазой и светлокожей, юной и гибкой.

– Уверен, что ты с этим справилась. Мне нужно выпить.

Она налила и подала ему чашу:

– Магистр Иллирио приказал, чтобы я терла вам спину и грела постель. Меня зовут...

– Мне это неинтересно. Ты знаешь, куда отправляются шлюхи?

Она покраснела.

– Шлюхи отдаются ради денег.

– Или ради украшений, платьев и замков. Но куда они все отправляются?

Девушка не понимала вопроса:

– Это загадка, м'лорд? Я в них не сильна. Вы скажете отгадку?

Нет, подумал он. Я и сам терпеть не могу загадок.

– Ничего я тебе не скажу. Сделай милость, ответь тем же.

Меня интересует только то, что находится у тебя между ног, едва не вырвалось у него. Слова уже были на языке, но каким-то чудом так и не слетели с губ. Она не Шая, напомнил себе карлик, просто дурочка, которая считает, что я играю с ней в загадки. По правде говоря, даже ее щель не особо интересовала его. Должно быть, я болен, или умер.

– Ванная, говоришь? Что ж, не стоит заставлять ждать великого торговца сыром.

Пока он мылся, девушка мыла его ноги, терла спину и расчесывала волосы. После этого она втерла приятно пахнувшую мазь в его икры, чтобы облегчить боль, и помогла вновь облачиться в детский наряд: старомодные штаны бордового цвета и голубой бархатный дублет, украшенный парчой.

– Милорд желает видеть меня после трапезы? – спросила она, зашнуровав его обувь.

– Нет. Я завязал с женщинами. Со шлюхами.

Ему не понравилось, как легко девушка перенесла это разочарование.

– Если м'лорд предпочитает мальчиков, я распоряжусь, чтобы кто-нибудь ожидал его в постели.

Милорд предпочел бы свою жену. Милорд предпочел бы девушку по имени Тиша.

– Только если он знает, куда отправляются шлюхи.

Девушка поджала губы. Она меня презирает, догадался он. Но не сильнее, чем я сам себя презираю. Хоть он и перетрахал кучу женщин, которым был отвратителен один его вид, в чем Тирион Ланнистер не сомневался, но все же некоторые из них, надо отдать им должное, хотя бы притворялись, что он им нравился. Немножечко честного отвращения может быть даже освежающим, как брют после десертного вина.

– Знаешь, я передумал, – сказал он. – Ожидай меня в постели. Голая, если нетрудно, потому что я буду слишком пьян, чтобы разбираться с твоими нарядами. Рот держи закрытым, а ноги раздвинутыми, и мы оба отлично проведем время, – он бросил на нее плотоядный взгляд, надеясь, что она испугается, но в ответ заслужил только отвращение.

Никто не боится карликов. Даже лорд Тайвин не боялся, хотя у Тириона был арбалет.

– Ты стонешь, когда тебя трахают? – спросил он ее.

– Если это угодно милорду.

– Возможно милорду будет угодно тебя задушить. Именно так я поступил с моей прежней шлюшкой. Думаешь, твой хозяин станет возражать? Определенно, нет. У него сотни таких, как ты, а я у него один, – на этот раз, когда он оскалился, то увидел тот страх, который хотел.

Иллирио возлежал на пышной тахте, пожирая острый перец и мелкий лучок из деревянного блюда. Его лоб был украшен испариной, а поросячьи глазки сияли над толстыми щеками. Драгоценности на его пальцах засверкали, когда он взмахнул рукой: оникс и опал, тигровый глаз и турмалин, рубин, аметист, сапфир, изумруд, гагат и нефрит, черный бриллиант и зеленый жемчуг. Я мог бы прожить годы, продавая эти кольца, задумался Тирион, однако, мне бы понадобился мясницкий тесак, чтобы присвоить их.

– Проходи, присаживайся, мой маленький друг, – Иллирио пригласил его движением руки.

Карлик вскарабкался в кресло. Оно было слишком велико для него. Это был целый трон, приспособленный для могучей задницы магистра – украшеннй подушками и оснащенный толстыми прочными ножками, способными выдерживать его вес. Всю свою жизнь Тирион Ланнистер прожил в мире, который был слишком велик для него, но в доме Иллирио Мопатиса его чувство несоответствия приобрело гротескные масштабы. Я словно мышь в пещере мамонта, подумал он. Но у мамонта неплохой винный погреб. От этой мысли ему захотелось выпить. Он попросил вина.

– Как тебе девушка, которую я прислал? – осведомился Иллирио.

– Если бы я хотел девушку, я бы ее попросил.

– Если она тебе не угодила...

– Она сделала все, что от нее требовалось.

– Надеюсь. Ее обучали в Лиссе, где лучше всех учат искусству любви. Королю она очень понравилась.

– Я убиваю королей, разве ты не слышал? – Тирион злобно улыбнулся поверх чаши с вином. – Мне не нужны королевские объедки.

– Как пожелаешь. Лучше приступим к еде, – Иллирио хлопнул в ладоши, и в комнату вбежали слуги.

Начали они с похлебки из крабов и удильщика и холодного супа из яиц с лаймом. Затем появились перепелки в меду, седло барашка, гусиная печень в винном соусе, пастернак в масле и молочный поросенок. От одного вида этого изобилия Тириону стало дурно, но он заставил себя из вежливости попробовать ложку супа, и, едва попробовав, обо всем забыл. Хоть поварихи и были старыми и толстыми, но дело свое знали отменно. Никогда прежде он не ел ничего вкуснее, даже при дворе.

Обсасывая косточки куропатки, он спросил Иллирио про утренний вызов. Толстяк пожал плечами.

– Неприятности на востоке. Астапор пал, Миэрин тоже. Гискарские рабовладельческие города, настолько древние, что весь мир – юнец по сравнению с ними.

Поросенок был разрезан на ломти. Иллирио дотянулся до одного с корочкой, взял руками, и обмакнул в сливовый соус.

– Залив Работорговцев далеко от Пентоса, – Тирион насадил гусиную печенку на кончик ножа. Отцеубийца проклят как никто, размышлял он, но я мог бы научиться наслаждаться этим адом.

– Это так, – согласился Иллирио. – Но мир – это одна большая паутина, и никто не может прикоснуться к одной нити, не потревожив остальные. Еще вина? – Иллирио засунул в рот перец. – Впрочем, нет, есть кое-что получше, – он хлопнул в ладоши.

На звук пришел слуга с блюдом, накрытым крышкой. Он поставил его перед Тирионом, и Иллирио потянулся над столом, снимая крышку.

– Грибы, – объявил магистр, когда донесся запах. – С легким ароматом чеснока, купающиеся в масле. Мне сказали, что вкус весьма изысканный. Возьми один, мой друг. А лучше два.

Тирион уже понес толстый черный гриб в рот, когда что-то в голосе Иллирио вдруг заставило его остановиться на полпути:

– После тебя, милорд, – он толкнул блюдо к хозяину.

– Нет, нет, – магистр Иллирио толкнул грибы обратно. На мгновенье показалось будто озорной мальчишка выглянул из обрюзгшего тела торговца сыром. – После тебя, милорд. Я настаиваю. Повариха приготовила их специально для тебя.

– В самом деле? – Он вспомнил повариху, муку на ее ладонях, тяжелые груди, пронизанные темно-голубыми венами. – Очень мило с ее стороны, но... нет, – Тирион осторожно положил гриб обратно в озерцо масла, в котором он плавал.

– Ты слишком подозрителен, – Иллирио усмехнулся в свою желтую раздвоенную бороду. Поди, каждое утро смазывает ее маслом, чтоб светилась как золото, решил Тирион. – Ты трус? Не слыхал о тебе такого.

– В Семи Королевствах такое считается великим нарушением закона гостеприимства – травить своих гостей за ужином.

– Здесь тоже, – Иллирио потянулся к своему кубку с вином. – Впрочем, если самому гостю угодно распрощаться с жизнью, отчего ж хозяину не оказать ему услугу, верно? – он сделал глоток. – Магистр Орделло был отравлен грибами почти полгода назад. Не так уж это и больно, как мне сказали. Несколько кишечных спазмов, вспышка боли где-то за глазами, и все. Лучше грибы, чем мечом по шее, не так ли? Зачем умирать со вкусом крови во рту, когда это может быть вкус масла и чеснока?

Карлик уставился в тарелку перед ним. От запаха масла и чеснока у него потекли слюнки. Какая-то его часть хотела этих грибов, даже зная, что они из себя представляют. Он был не настолько смел, чтобы воткнуть себе сталь в живот, но съесть кусочек гриба не так уж трудно. Это испугало его больше, чем он мог предполагать.

– Ты неправильно меня понял, – услышал он свой голос.

– Неужели? Любопытно. Если ты в ближайшее время хочешь утонуть в вине, только скажи – все будет сделано, и довольно быстро. Пытаться утонуть, осушая кубок за кубком – лишняя трата времени, да и вина.

– Ты неправильно меня понял, – повторил Тирион, уже громче. Маслянные грибы сияли в свете ламп, темные и манящие. – У меня нет желания умирать, уверяю тебя. У меня есть... – его голос замер в неуверенности. А что у меня есть? Жизнь, которую нужно прожить? Недоделанные дела? Дети чтобы их вырастить, земли чтобы ими править, женщина чтобы ее любить?

– У тебя ничего нет, – закончил за него магистр Иллирио, – но мы можем это изменить, – он вытащил гриб из масла и с вожделением принялся жевать его. – Восхитительно.

– Это неядовитые грибы, – возмутился Тирион.

– Нет. Зачем мне травить тебя? – магистр Иллирио съел еще один гриб. – Нам следует доверять друг другу. Давай, ешь, – он снова хлопнул в ладоши. – Нам предстоит большое дело. Мой маленький друг должен поддерживать свои силы.

Слуги внесли цаплю, фаршированную фигами, телячьи котлеты, бланшированные в миндальном молоке, сельдь в сметане, жареный лук, вонючий сыр, блюда с улитками и сладкими булочками, и черного лебедя в оперении. Тирион отказался от лебедя, который напомнил ему ужин с сестрой. Вместо этого он положил себе кусок цапли, сельдь, и немного сладкого лука. Слуги наполняли его чашу каждый раз, едва он ее выпивал.

– Для такого коротышки, ты пьешь слишком много вина.

– Убийство родичей – нелегкий работенка. От неё жутко хочется пить.

Глаза толстяка сверкнули, словно драгоценности на его пальцах:

– В Вестеросе есть люди, считающие, что убийство лорда Ланнистера – отличное начало.

– Лучше им не упоминать об этом в присутствии моей сестрицы, иначе они быстро лишатся языка, – карлик разломил ломоть хлеба пополам. – А тебе бы стоило выбирать слова о моём семействе, магистр. Хоть я и убийца родичей, но я по-прежнему лев.

Похоже, веселью сырного лорда не было предела. Он шлепнул себя по жирной ляжке и сказал:

– Вы, вестеросцы, все одинаковы. Пришиваете себе на грудь кусочек шелка с какой-нибудь тварью, и внезапно становитесь львами, драконами и орлами. Я могу отвести тебя к настоящему льву, мой маленький друг. Принц в своем зверинце держит целую стаю. Хочешь разделить с ними клетку?

Лорды Семи Королевств действительно слишком кичились своими гербами, был вынужден признать Тирион.

– Хорошо, – согласился он. – Ланнистеры – не львы. Но я все еще сын своего отца, и убью Джейме и Серсею сам.

– Как странно, что ты упомянул свою очаровательную сестру, – заметил Иллирио, поедая улиток. – Королева пообещала титул лорда всякому, кто доставит ей твою голову, невзирая на происхождение.

Ничего иного Тирион и не ожидал.

– Коли уж ты решил принять её предложение, то заставь и раздвинуть для тебя ноги. Лучшая часть меня в обмен на лучшую часть ее – это будет честной сделкой.

– Я скорее обменяю тебя на золото, равное моему весу, – торговец сыром захохотал так сильно, что Тирион испугался, как бы тот не лопнул. – Все золото Утеса Кастерли, почему бы и нет?

– Золото можешь забрать, – сказал карлик, чувствуя облегчение от того, что его не затопило полупереваренными угрями и сладостями из магистерского брюха, – но Утес – мой.

– Именно так, – магистр прикрыл рот рукой и издал могучую отрыжку. – Как думаешь, король Станнис вернет его тебе? Мне говорили, он ставит законы превыше всего. Твой брат надел белое, поэтому по закону Вестероса ты – законный наследник.

– Станнис, может, и подарит мне Утес, – кивнул Тирион. – Но есть еще крохотная проблема – цареубийство и убийство отца. За это он укоротит меня на голову, а я и так довольно маленький. Но с чего это ты решил, будто я собираюсь присоединиться к Станнису?

– А зачем еще тебе отправляться на Стену?

– Станнис на Стене? – Тирион почесал нос. – Что, семь проклятых адов, Станнис делает на Стене?

– Дрожит от холода, я полагаю. В Дорне гораздо теплее. Может, ему следовало отправиться туда.

Тирион стал подозревать, что та конопатая прачка знала больше слов на Общем языке, чем пыталась показать.

– Моя племянница Мирцелла как раз в Дорне. И я подумывал, не сделать ли ее королевой.

Иллирио улыбнулся, когда слуги поставили перед ними чаши с черешней и сливками.

– Что бедное дитя тебе сделало, раз ты решил ее убить?

– Даже убийцы родичей не убивают всех своих родных, – обиделся Тирион. – Я сказал, что собираюсь короновать ее, а не убить.

Торговец сыром проглотил черешню.

– В Волантисе чеканят монету с короной на аверсе и черепом на реверсе. Но монета одна и та же. Короновать ее – все равно, что убить. Дорн, может, и поддержит Мирцеллу, но одного Дорна мало. Если ты настолько умен, как утверждали наши друзья, ты это и сам понимаешь.

Тирион взглянул на толстяка другими глазами. Он прав в обоих случаях. Короновать ее – все равно, что убить. И я это понимаю.

– Пустые угрозы – это все, что у меня осталось. Эта, по крайней мере, заставит мою сестренку залиться горючими слезами.

Магистр Иллирио вытер сливки со рта тыльной стороной толстой ладони.

– Дорога к Утесу Кастерли проходит не через Дорн, мой маленький друг. И не вьется вдоль Стены. Но я уверяю тебя, такая дорога есть.

– Меня ведь признали изменником, цареубийцей и убийцей отца.

Эти разговоры о дорогах раздражали его. Он что, считает все это детскими играми?

– То, что сделал один король, другой может отменить. У нас в Пентосе есть принц, мой друг. Он устраивает балы и пиры, и разъезжает по городу в паланкине из слоновой кости и золота. Перед ним всегда шествуют три герольда: один с золотыми торговыми весами, второй – с железным мечом войны, а третий – с серебрянной плетью правосудия. В первый день каждого года он должен лишить девственности одну деву полей и одну деву морей, – Иллирио подался вперед, положив локти на стол. – Но если пропадут посевы или будет проиграна война, мы режем ему глотку, дабы умилостивить богов, и избираем нового принца из числа сорока семейств.

– Напомни мне никогда не пытаться стать принцем Пентоса.

– А разве в твоих Семи Королевствах как-то по-другому? В Вестеросе нет ни мира, ни правосудия, ни веры... а скоро не станет и еды. Когда люди мрут от голода или дрожат от страха, они ищут спасителя.

– Они могут искать, но если все что они найдут – это Станнис...

– Нет. Не Станнис. И не Мирцелла, – желтая улыбка стала шире. – Другого. Сильнее Томмена, великодушнее Станниса и с большими правами на трон, чем у Мирцеллы. Спаситель явится из-за моря, чтобы перевязать кровоточащие раны Вестероса.

– Прекрасные слова, – но Тириона они не впечатлили. – Слова – это ветер. И кто же он, этот проклятый Спаситель?

– Дракон, – торговец сыром увидел выражение его лица и рассмеялся. – Дракон с тремя головами.

Filed under // Тирион

Aug 11

ДЕЙЕНЕРИС

Она слышала, как мертвец поднимается по ступеням. Медленный, равномерный звук шагов опережал его, отзываясь эхом среди пурпурных колонн зала. Дейенерис Таргариен ожидала его на скамье из черного дерева, которую сделала своим троном. Ее глаза были сонными, а серебряно-золотые волосы растрепаны.

– Ваше Величество, – сказал Барристан Селми, лорд-командующий ее Королевской гвардии, – вам не нужно смотреть на это.

– Он умер за меня, – Дени стиснула на груди львиную шкуру. Под ней легкая белая льняная туника прикрывала ее до середины бедра. Ей снился дом с красной дверью, когда Миссандея разбудила ее. Одеваться было некогда.

– Кхалиси, – прошептала Ирри, – вы не должны прикасаться к мертвецу. Это к несчастью – прикасаться к мертвым.

– Только, если не вы сами убили его, – Чхику была крупнее Ирри, с широкими бедрами и тяжелой грудью. – Это всем известно.

– Известно, – согласилась Ирри.

Дотракийцы мудры в том, что касается лошадей, но могут быть полными глупцами во многом другом. Кроме того, они всего лишь девчонки. Служанки были ее ровесницами, на вид – взрослые женщины с черными волосами, бронзовой кожей и миндалевидными глазами, но все-таки девчонки. Их подарили ей, когда она вышла за кхала Дрого. Это Дрого подарил ей накидку, что была на ней – голову и шкуру храккара, белого льва Дотракийского моря. Шкура была слишком велика для неё и пахла плесенью, но в ней она чувствовала, будто ее солнце и звезды все еще был рядом.

Серый Червь появился на вершине лестницы первым, с факелом в руке. Его бронзовый шлем был увенчан тремя пиками. За ним следовали четверо Безупречных, неся на плечах мертвое тело. На их шлемах было лишь по одной пике, а лица выражали столь мало, что тоже казались отлитыми из бронзы. Воины положили тело к ее ногам. Сир Барристан поднял окровавленное покрывало. Серый Червь поднес факел поближе, чтобы она могла рассмотреть.

Лицо мертвеца было гладким и безволосым, но щеки разрезаны от уха до уха. Он был высоким, голубоглазым, с красивым лицом. Уроженец Лисcа или Старого Волантиса, захваченный пиратами и проданный в рабство в красный Астапор. Его глаза были открыты, а из ран сочилась кровь. Ран было больше, чем она могла сосчитать.

– Ваше Величество, – сказал сир Барристан, – на кирпичах в переулке, где его нашли, была нарисована гарпия...

– ...нарисована кровью, – Дейенерис уже знала, как это происходит. Сыны Гарпии устраивали резню по ночам и оставляли свой знак около каждой жертвы. – Серый Червь, почему этот человек был один? У него не было напарника? – По ее приказу, когда Безупречные патрулировали улицы ночного Миэрина, они всегда ходили по двое.

– Моя королева, – ответил капитан, – Ваш слуга Стойкий Щит был не на службе прошлой ночью. Он направлялся в... некое заведение... выпить и найти компанию.

– Некое заведение? О чем ты говоришь?

– Дом удовольствий, Ваше Величество.

Бордель. Половина ее вольноотпущенников была из Юнкая, Мудрые Господа которого прославились обучением постельных рабов. Путь семи вздохов. Бордели выросли как грибы по всему Миэрину. Это все, что они умеют. Им надо как-то выживать. Еда дорожала каждый день, в то время как плоть дешевела. Она знала, что в бедных районах между ступенчатыми пирамидами миэринской рабовладельческой знати были бордели на любой мыслимый эротический вкус. И все же...

– Что евнух надеялся найти в борделе?

– Даже тот, у кого нет мужского достоинства, в душе может все еще оставаться мужчиной, – ответил Серый Червь. – Мне говорили, что ваш слуга Стойкий Щит иногда платил женщинам из борделя за то, чтобы они лежали рядом и держали его в объятьях.

Кровь дракона не плачет.

– Стойкий Щит, – сказала она без слез. – Это его имя?

– Если так угодно Вашему Величеству.

– Хорошее имя, – Добрые Господа Астапора не позволяли своим рабам-солдатам даже носить имена. Некоторые из Безупречных вернули себе прежние имена после того, как она их освободила, другие выбрали себе новые. – Известно, сколько человек напало на Стойкого Щита?

– Ваш слуга не знает. Много.

– Шестеро или больше, – сказал сир Барристан. – Судя по ранам, на него напали со всех сторон. Его нашли с пустыми ножнами. Возможно, он сумел ранить кого-то из нападавших.

Дени молча помолилась о том, чтобы где-то сейчас один из Сынов Гарпии умирал, вцепившись в живот и корчась от боли.

– Почему они разрезали ему щеки подобным образом?

– Милостивая королева, – ответил Серый Червь, – убийцы затолкнули половые органы козла в горло вашего слуги Стойкого Щита. Ваш слуга убрал их перед тем, как принести тело сюда.

Они не могли скормить ему его собственные гениталии. Астапорцы не оставили ему ни ствола, ни корня.

– Сыны Гарпии осмелели, – заметила Дени. До сих пор они ограничивались нападениями на безоружных вольноотпущенников, убивая на улицах или вламываясь в дома под покровом ночи, чтобы зарезать их в постелях. – Это первый из моих солдат, убитый ими.

– Первый, – предостерег сир Барристан, – но не последний.

Я все еще на войне, поняла Дени, но на этот раз сражаюсь с тенями. Она надеялась на передышку от убийств, на время для того, чтобы строить и исцелять.

Сбросив львиную шкуру, она опустилась на колени рядом с трупом и закрыла убитому глаза, не обращая внимания на судорожный вздох Чхику.

– Стойкий Щит не будет забыт. Пусть его омоют, оденут в доспехи и похоронят в шлеме, со щитом и копьями.

– Как прикажет Ваше Величество, – сказал Серый Червь.

– Пошлите людей в Храм Граций и узнайте, не обращался ли кто-нибудь к Голубым Грациям с раной от меча. И объявите, что мы заплатим хорошую цену за меч Стойкого Щита. Расспросите мясников и пастухов и узнайте, кто кастрировал в последнее время козлов, – возможно, какой-нибудь козопас признается. – Впредь с наступлением темноты ни один из моих людей не должен ходить в одиночку.

– Ваш слуга все исполнит.

Дейенерис откинула волосы:

– Разыщите мне этих трусов. Разыщите их, чтобы я могла показать Сынам Гарпии, что это значит – будить дракона.

Серый Червь отдал честь. Безупречные вновь накрыли тело покрывалом, подняли его на плечи и вынесли из зала. Сир Барристан Селми задержался. Его волосы были седы, а в уголках бледно-голубых глаз образовались морщинки. Однако спина его все еще оставалась прямой, и годы не отняли у него мастерства в обращении с оружием.

– Ваше Величество, – сказал он, – боюсь, ваши евнухи плохо подходят для задач, которые вы им поручаете.

Дени села на свою скамью и вновь накинула на плечи шкуру.

– Безупречные – мои лучшие воины.

– Солдаты, а не воины, если позволите, Ваше Величество. Они были созданы для битвы, чтобы стоять плечом к плечу за щитами, ощетинившись копьями. Их учили подчиняться – бесстрашно, совершенно, без размышлений и промедления... а не разгадывать тайны или задавать вопросы.

– Рыцари подошли бы лучше? – Селми готовил для нее рыцарей, обучая детей рабов обращению с копьем и длинным мечом на вестеросский манер... но чем поможет копье против трусов, нападающих из теней?

– Не для этого, – признал старик. – И у Вашего Величества нет рыцарей кроме меня. Пройдут годы, прежде чем мальчики будут готовы.

– Тогда кто, если не Безупречные? Дотракийцы были бы еще хуже.

Дотракийцы сражаются верхом. Всадники полезнее на открытых полях и холмах, чем на узких улицах и в переулках города. За разноцветными кирпичными стенами Миэрина ее власть была еще слабее. В огромных поместьях на склонах холмов все еще трудились тысячи рабов – выращивали пшеницу и оливки, пасли овец и коз, добывали медь и соль. Хранилища Миэрина были полны зерна, масла, оливок, сушеных фруктов и солонины, но запасы истощались, поэтому Дени отправила небольшой кхаласар под командованием трех своих кровных всадников на завоевание отдаленных городов, пока Бурый Бен Пламм со своими Младшими Сыновьями защищал ее от вторжения Юнкая с юга.

Самую сложную задачу она доверила Даарио Нахарису, бойкому на язык Даарио с его золотым зубом, бородой в форме трезубца и плутовской улыбкой под пурпурными усами. За восточными холмами лежал хребет округлых гор из песчаника, Кхизайский перевал и Лхазар. Если Даарио сможет убедить лхазарян вновь открыть сухопутные торговые пути, то при необходимости зерно можно будет доставлять по реке или через холмы... но у ягнятников не было причин любить Миэрин.

– Когда Вороны-Буревестники вернутся из Лхазара, возможно, я смогу использовать их на улицах, – сказала она сиру Барристану. – Но до тех пор у меня есть только Безупречные, – Дени встала. – Прошу простить меня, сир. Просители скоро придут к воротам, и мне надо надеть длинные уши и вновь стать их королевой. Пригласите Резнака и Бритоголового. Я приму их, когда оденусь.

– Как прикажет Ваше Величество, – поклонился Селми.

Великая Пирамида тянулась в небо на восемьсот футов, от огромного квадратного основания до величественной вершины, в которой находились покои королевы, окруженные зеленью и благоухающими бассейнами. Когда холодный голубой рассвет забрезжил над городом, Дени вышла на террасу. На западе солнце сверкало на золотых куполах Храма Граций и порождало глубокие тени позади могущественных ступенчатых пирамид. В некоторых из этих пирамид Сыны Гарпии прямо сейчас готовят новые убийства, а я не в силах остановить их.

Визерион почувствовал ее беспокойство. Белый дракон лежал, обвившись вокруг ствола груши и положив голову на хвост. Когда мимо прошла Дени, он открыл глаза – два озера расплавленного золота. Его рога также были золотыми, как и чешуя, спускавшаяся по спине от головы до хвоста.

– Лентяй, – сказала она, почесав его под челюстью.

Его чешуя на ощупь была горячая, словно доспехи, надолго оставленные на солнце. Драконы – это плоть, созданная из огня. Она читала об этом в одной из книг, преподнесенных ей сиром Джорахом в качестве свадебного подарка.

– Ты должен охотиться с братьями, или ты опять подрался с Дрогоном?

В последнее время ее драконы совсем одичали. Рейегаль пытался схватить Ирри, а Визерион поджег токар Резнака, когда сенешаль заходил в прошлый раз. Я уделяю им слишком мало внимания, но где же мне найти для них время?

Визерион хлестал хвостом из стороны в сторону, колотя по стволу дерева с такой силой, что к ногам Дени упала груша. Расправив крылья, он даже не взлетел, а запрыгнул на парапет. Он растет, подумала она, когда дракон поднялся в небо. Они все растут. И скоро станут достаточно большими, чтобы выдержать мой вес. Тогда она полетит, как летал Эйегон Завоеватель, все выше и выше, пока Миэрин не станет таким маленьким, что она сможет заслонить его пальцем.

Она наблюдала, как Визерион поднимается, увеличивая круги, пока тот не скрылся за мутными водами Скахазадхана. Только тогда Дени вернулась в пирамиду, где ее ждали Ирри и Чхику, чтобы расчесать волосы и нарядить, как и подобает королеве Миэрина, в гискарский токар.

Одеяние было нескладным – длинная, свободная, бесформенная простыня, которую обматывали вокруг бедер, под одной рукой и через плечо, тщательно укладывая и выставляя напоказ свисающую бахрому. Обмотанное слишком свободно, оно грозило упасть. Обмотанное слишком туго – запутывало, связывало и вынуждало спотыкаться. Даже обмотанный должным образом токар приходилось постоянно придерживать левой рукой. Перемещение в токаре требовало мелких шажков и прекрасного равновесия, чтобы не наступить на неуклюже стелющуюся бахрому. Это была одежда не для тех, кто должен работать. Токар был одеждой господ, символом их богатства и власти.

Захватив Миэрин, Дени хотела запретить токары, но советники переубедили ее.

– Матерь Драконов должна носить токар, иначе ее возненавидят навеки, – предупредила Зеленая Грация Галазза Галар. – В вестеросской шерсти или в платье из мирийского кружева Ваше Сиятельство всегда будет среди нас посторонней, нелепой чужеземкой, варварской завоевательницей. Королева Миэрина должна быть леди Старого Гиса.

Бурый Бен Пламм, капитан Младших Сыновей, объяснил доходчивее:

– Тому, кто хочет быть королем кроликов, лучше бы носить длинные уши.

Длинные уши, выбранные ей сегодня, были сделаны из легкого белого полотна с бахромой из золотых кисточек. С помощью Чхику и с третьей попытки у нее, наконец, получилось правильно обмотать вокруг себя токар. Ирри принесла корону, выкованную в форме трехголового дракона, символа ее дома. Кольца его тела были из золота, крылья – из серебра, а три головы – из слоновой кости, оникса и нефрита. Еще до конца дня от ее веса шея и плечи Дени одеревенеют и будут ныть. Корона не должна легко сидеть на голове. Кто-то из ее венценосных предков однажды сказал это. Кто-то из Эйегонов, но который? Пять Эйегонов правили Семью Королевствами Вестероса. Мог бы быть и шестой, если бы псы Узурпатора не убили сына ее брата, когда тот был еще грудным младенцем. Если бы он выжил, я бы могла выйти за него замуж. Эйегон был бы мне ближе по возрасту, чем Визерис. Когда Эйегон с сестрой были убиты, Дени только зачали. Отец детей, ее брат Рейегар, погиб еще раньше от руки Узурпатора на Трезубце. Ее брат Визерис умер в Вейес Дотраке, вопя от боли, с короной из расплавленного золота на голове. Они и меня убьют, если я позволю. Ножи, погубившие Стойкого Щита, предназначались для меня.

Она не забыла детей рабов, которых Великие Господа прибили гвоздями к столбам вдоль дороги от Юнкая. Их было сто шестьдесят три, по ребенку на каждую милю, прибитых к мильным столбам с вытянутой рукой, указывающей ей путь. Когда Миэрин пал, она приказала развесить по столбам столько же Великих Господ. Их медленная кончина сопровождалась роями мух, а зловоние долго еще ощущалось на площади. И все же иногда ей казалось, что она зашла недостаточно далеко. Миэринцы были коварными и упрямыми людьми, сопротивлявшимися ей на каждом шагу. Они освободили своих рабов, да... но тут же наняли их обратно в качестве слуг за такую ничтожную плату, что многие едва могли себя прокормить. Те же, кто был слишком стар или слишком юн для работы, были просто выброшены на улицу вместе с больными и калеками. И все равно Великие Господа собирались на вершинах своих пирамид, чтобы пожаловаться на драконью королеву, заполонившую их прекрасный город толпами немытых нищих, воров и шлюх.

Чтобы править Миэрином, я должна завоевать миэринцев, как бы я их ни презирала.

– Я готова, – сказала она Ирри.

Резнак и Скахаз ожидали ее на вершине мраморной лестницы.

– Великая королева, – объявил Резнак мо Резнак. – Вы так ослепительны сегодня, что я боюсь смотреть на вас.

На сенешале был темно-бордовый шелковый токар с золотой бахромой. Маленький потный человечек пах так, словно искупался в духах, и разговаривал на ломаном высоком валирийском, сильно искаженном и приправленном густым гискарским рычанием.

– Ты очень любезен, – ответила Дени на том же языке.

– Моя королева, – прорычал бритоголовый Скахаз мо Кандак. Волосы гискарцев были густыми и жесткими, по древнему обычаю мужчины Городов Работорговцев начесывали их в виде рогов, шипов или крыльев. Побрив голову, Скахаз оставил позади старый Миэрин, приняв новый. Его примеру последовали родственники. Потом так сделали и другие, но из страха ли, следуя ли моде или по велению амбиций, Дени сказать не могла. Их называли бритоголовыми. Скахаз был Бритоголовым... и подлейшим из предателей для Сынов Гарпии и их последователей. – Нам рассказали про евнуха.

– Его звали Стойкий Щит.

– Многие еще умрут, если не наказать убийц, – как и бритый череп, лицо Скахаза было отвратительным – низкий лоб, маленькие глазки с тяжелыми мешками под ними, огромный нос, испещренный угрями, сальная кожа, которая казалась скорее желтой, чем обычной для гискарцев янтарной. Это было грубое, жестокое, злое лицо. Она могла только молиться, что оно было еще и честным.

– Как же я могу наказать их, если не знаю, кто они? – спросила Дени. – Скажи мне, отважный Скахаз.

– У вас нет недостатка во врагах, Ваше Величество. Вы можете увидеть их пирамиды со своей террасы. Зхак, Хазкар, Гхазин, Меррек, Лорак – все древние рабовладельческие роды. И Паль. Особенно Паль. Теперь это дом женщин. Злых старух, жаждущих крови. Женщины не забывают. Женщины не прощают.

Да, подумала Дени, и псы Узурпатора узнают об этом, когда я вернусь в Вестерос. Между ней и родом Паль действительно была вражда. Ознак зо Паль был зарублен Силачом Бельвасом в поединке один на один. Его отец, командовавший Миэринской городской стражей, погиб, защищая ворота, когда таран, прозванный "Хреном Джозо", разнес их в щепки. Три его дяди были в числе ста шестидесяти трех на площади.

– Сколько золота мы предложили за информацию о Сынах Гарпии? – спросила Дени.

– Cто монет, если так будет угодно Вашему Сиятельству.

– Тысяча будет нам более угодна. Предложите столько.

– Ваше Величество не спросило моего совета, – сказал Скахаз Бритоголовый, – но я скажу, что за кровь следует платить кровью. Возьмите по одному человеку из каждой семьи, что я назвал, и убейте его. В следующий раз, когда погибнет один из ваших людей, возьмите по двое из каждого великого Рода и убейте обоих. Третьего убийства не будет.

Резнак обеспокоенно запротестовал:

– Нееет… добрая королева, подобная жестокость вызовет гнев богов. Я клянусь, мы найдем убийц, и вы увидите, что они окажутся отбросами низкого происхождения.

Сенешаль был такой же лысый, как Скахаз, хотя в его случае за это были ответственны боги. "Если какой-нибудь волосок наберется дерзости появиться, мой цирюльник будет наготове с бритвой", – сказал он, когда она его возвысила. Но иногда Дени раздумывала, не лучше ли будет приберечь бритву для горла Резнака. Он был полезен, но она испытывала к нему мало любви и еще меньше доверия. Бессмертные Кварта предупреждали ее, что она трижды будет предана. Мирри Маз Дуур была первой, сир Джорах – вторым. Будет ли третьим Резнак? Или Бритоголовый? Или Даарио? Или это будет кто-то, кого я никогда не заподозрила бы – сир Барристан, Серый Червь или Миссандея?

– Скахаз, – сказала она Бритоголовому, – я благодарю тебя за совет. Резнак, посмотри, на что способна тысяча монет.

Придерживая токар, Дейенерис спустилась мимо них по широкой мраморной лестнице. Она делала по одному маленькому шажку, чтобы не наступить на бахрому и не влететь кубарем в зал.

Миссандея возвестила о ней. У маленького писаря был приятный сильный голос:

– На колени перед Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, Королевой Миэрина, Королевой Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Кхалиси Великого Травяного Моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов.

Зал заполнился. Безупречные стояли спиной к колоннам, сжимая щиты и копья, шипы на их шлемах торчали, как ряд ножей. Миэриницы собрались под восточными окнами, ее вольноотпущенники стояли на приличном отдалении от бывших хозяев. Пока они не встанут рядом, в Миэрине мира не будет.

– Поднимитесь, – Дени села на скамью.

Зал поднялся. По крайней мере, это они делают вместе.

У Резнака мо Резнака был список. Обычай требовал, чтобы королева начинала с астапорского посла, бывшего раба, ныне называвшего себя лордом Гаэлом, хотя, похоже, никто не знал, лордом чего он являлся.

У лорда Гаэла был полный рот бурых гнилых зубов и желтое, острое, как у куницы, лицо. Еще у него был подарок.

– Клеон Великий посылает эти туфли, как символ своей любви к Дейенерис Бурерожденной, Матери Драконов.

Ирри надела туфли на ноги Дени. Они были сделаны из золоченой кожи и украшены зеленым речным жемчугом. Неужели король-мясник думает, что пара красивых туфель поможет ему завоевать мою руку?

– Король Клеон очень щедр. Поблагодарите его за прекрасный подарок, – Прекрасный, но сделанный для ребенка. У Дени были маленькие ступни, но остроконечные туфли все равно сдавили ей пальцы.

– Великий Клеон будет рад узнать, что сумел вам угодить, – сказал лорд Гаэл. – Его Великолепие также приказал передать, что он готов защищать Матерь Драконов от всех ее врагов.

Если он опять предложит мне выйти замуж за Клеона, я запущу ему в голову туфлей, подумала Дени, но на этот раз астапорский посол не упомянул о королевском браке. Вместо этого он сказал:

– Пришло время Астапору и Миэрину положить конец жестокому правлению Мудрых Господ Юнкая, заклятых врагов всех свободных людей. Великий Клеон поручил мне передать вам, что он и его новые Безупречные скоро выступят.

Его новые Безупречные – это отвратительная шутка.

– Со стороны короля Клеона было бы мудрым заботиться о собственных садах и позволить юнкайцам заботиться о своих, – нельзя сказать, что Дени питала любовь к Юнкаю. Она уже жалела, что не захватила Желтый Город, победив его армию на поле боя. Мудрые Господа вернулись к рабовладению, стоило ей только двинуться дальше, и теперь были заняты подготовкой рекрутов, вербовкой наемников и заключением союзов против нее.

Хотя Клеон, провозгласивший себя Великим, был не лучше. Король-мясник возродил в Астапоре рабство, единственная разница была лишь в том, что рабы теперь стали хозяевами, а хозяева – рабами.

– Я всего лишь юная девушка и мало осведомлена о военной тактике, – сказала она лорду Гаэлю, – но мы слышали, что Астапор голодает. Пусть король Клеон накормит своих людей, прежде чем вести их в бой. – Она взмахнула рукой, разрешая ему уйти. Гаэл удалился.

– Великолепная, – произнес Резнак мо Резнак, – выслушаете ли вы благородного Хиздара зо Лорака?

Опять? Дени кивнула, и Хиздар вышел вперед – высокий, очень стройный, с безупречной янтарной кожей. Он поклонился на том же месте, где недавно лежало мертвое тело Стойкого Щита. Он нужен мне, напомнила себе Дени. Хиздар был состоятельным торговцем, у которого было много друзей в Миэрине и еще больше – за морем. Он бывал в Волантисе, Лиссе и Кварте, у него были родственники в Толосе и Элирии, и говорили, что он даже имел некоторое влияние в Новом Гисе, где юнкайцы сейчас пытались разжечь неприязнь к Дени и ее правлению.

И он был богат. Невероятно и баснословно богат...

И станет еще богаче, если я удовлетворю его просьбу. Когда Дени закрыла бойцовые ямы города, цена на них резко упала. Хиздар зо Лорак прибрал их к рукам и теперь владел большей частью бойцовых ям Миэрина.

Из висков аристократа вырастали крылья жестких красно-черных волос. Казалось, что голова сейчас взлетит. Его вытянутое лицо еще больше удлинялось бородой, охваченной золотыми кольцами. Его пурпурный токар был украшен бахромой из аметистов и жемчуга.

– Ваше Сиятельство знает причину, по которой я здесь.

– Да, у вас, должно быть, нет другой цели, кроме как досаждать мне. Сколько раз я вам отказывала?

– Пять, Ваше Великолепие.

– Теперь шесть. Я не открою вновь бойцовые ямы.

– Если бы Ваше Величество выслушало мои доводы...

– Я их слышала. Пять раз. Вы придумали новые доводы?

– Доводы старые, – признал Хиздар. – Но слова новые. Красивые слова, учтивые, способные тронуть королеву.

– Меня не устраивает ваша цель, а не недостаток учтивости. Я так часто слышала ваши доводы, что могу и сама составить прошение. Хотите? – Дени подалась вперед. – Бойцовые ямы были частью Миэрина с момента основания города. Бои по своей природе глубоко религиозны, это – кровавое жертвоприношение богам Гиса. Смертельное искусство Гиса – не резня, а демонстрация смелости, мастерства и силы, угодной вашим богам. Победившие бойцы избалованы и широко известны, а убитых почитают и помнят. Открывая ямы, я покажу жителям Миэрина уважение к их традициям и обычаям. Ямы знамениты по всему миру. Они привлекают в Миэрин торговлю и пополняют казну города монетами со всех концов земли. Все мужчины жаждут кровопролития, и ямы помогают утолить эту жажду, благодаря чему Миэрин становится спокойнее. Для преступников, приговоренных к смерти в пустыне, ямы олицетворяют правосудие битвой – последний шанс доказать свою невиновность, – она снова откинулась назад, тряхнув головой. – Вот. Как я справилась?

– Ваше Сиятельство изложила суть дела намного лучше, чем я мог надеяться сделать сам. Я вижу, что вы так же красноречивы, как и прекрасны. Вы меня полностью убедили.

Она засмеялась:

– А себя – нет.

– Великолепная, – прошептал ей в ухо Резнак мо Резнак, – по традиции городу в качестве налога отходит десятая часть выручки бойцовых ям за вычетом расходов. Деньги можно было бы направить на благородные дела.

– Можно было бы... но если бы мы открыли ямы вновь, то нам надо было бы взимать десятую часть до вычета расходов. Я всего лишь юная девушка и мало разбираюсь в таких вещах, но я провела достаточно времени рядом с Ксаро Ксоаном Даксосом, чтобы это понять. Хиздар, если бы вы управлялись с армиями так же, как управляетесь со словами, вы бы завоевали мир... но мой ответ по-прежнему нет. В шестой раз.

– Как скажет королева, – он снова поклонился, так же низко, как и прежде. Жемчужины и аметисты мягко засучали о мраморный пол. Хиздар зо Лорак был очень гибким.

Его можно было бы назвать красивым, если бы не эта глупая прическа. Резнак и Зеленая Грация убеждали Дени взять в мужья благородного миэринца, чтобы примирить город со своим правлением. К Хиздару зо Лораку стоило присмотреться повнимательнее. Лучше он, чем Скахаз. Бритоголовый был готов отказаться от жены ради нее, но одна мысль об этом заставляла ее содрогнуться. Хиздар хотя бы умеет улыбаться.

– Великолепная, – сказал Резнак, сверяясь со cписком, – благородный Граздан зо Галар желает к вам обратиться. Вы выслушаете его?

– С удовольствием, – ответила Дени, любуясь блеском золота и сиянием зеленых жемчужин на туфлях, подаренных Клеоном, изо всех сил стараясь не замечать щемящую боль в пальцах. Граздан, как ее предупредили, был кузеном Зеленой Грации, чью поддержку она считала бесценной. Жрица была голосом мира, признания и повиновения законной власти. Я выслушаю ее кузена со всем почтением, чего бы он ни желал.

Оказалось, что он желал золота. Дени отказалась компенсировать Великим Господам стоимость рабов, но миэринцы изобретали все новые способы, чтобы выжать из нее деньги. У благородного Граздана когда-то была рабыня, похоже, прекрасная ткачиха – результаты ее ткачества высоко ценились не только в Миэрине, но и в Новом Гисе, Астапоре и Кварте. Когда женщина состарилась, Граздан купил полдюжины молодых девушек и приказал старухе обучить их секретам мастерства. Теперь старая женщина была мертва, а молодые после освобождения открыли мастерскую у портовой стены, чтобы продавать свои ткани. Граздан зо Галар требовал права на часть их доходов.

– Своим мастерством они обязаны мне, – настаивал он. – Это я купил их на рынке рабов и посадил за ткацкий станок.

Дени слушала его молча, со спокойным лицом. Когда он закончил, она спросила:

– Как звали старую ткачиху?

– Рабыню? – Граздан потоптался, нахмурившись. – Ее звали... Эльза, может быть. Или Элла. Она умерла шесть лет назад. У меня было столько рабов, Ваше Сиятельство.

– Скажем, Эльза. Вот наше решение. От девушек вы ничего не получите. Это Эльза научила их ткать, а не вы. А девушки получат от вас новый ткацкий станок, лучший из тех, что можно купить. Это за то, что вы забыли имя старой женщины.

Резнак пригласил бы следующим очередного носителя токара, но Дени настояла, чтобы он вызвал кого-нибудь из вольноотпущенников. Впоследствии она чередовала бывших хозяев с бывшими рабами. Все больше дел, представленных ей, были связаны с денежной компенсацией. После падения Миэрин был жестоко разграблен. Ступенчатые пирамиды богачей избежали серьезного опустошения, но кварталы победнее пережили разгул грабежей и убийств, когда городские рабы восстали, а через разрушенные ворота хлынули голодные орды, пришедшие вслед за ней из Юнкая и Астапора. В конце концов, Безупречные восстановили порядок, но разбой оставил за собой целую эпидемию проблем. Поэтому все шли к королеве.

Пришла богатая женщина, у которой при защите городских стен погибли муж и сыновья. Во время грабежей она в страхе бежала к своему брату, а когда вернулась, обнаружила, что дом превращен в бордель. Шлюхи щеголяли в ее драгоценностях и нарядах. Она хотела вернуть дом и драгоценности.

– Одежду могут оставить себе, – заявила она.

Дени согласилась на возврат драгоценностей, но постановила, что дом был потерян, когда она покинула его.

Пришел бывший раб, обвинявший некоего аристократа из рода Зхаков. Он недавно женился на вольноотпущеннице, которая до захвата города была постельной рабыней этого господина. Тот лишил ее девственности, использовал ее для своего удовольствия и наградил ребенком. Ее новый муж требовал оскопить бывшего хозяина за изнасилование, а также кошель золота на воспитание бастарда благородного господина. Дени согласилась с требованием золота, но не оскопления.

– Когда он возлежал с ней, ваша жена была его собственностью, и он мог поступать с ней, как хотел. По закону это не было изнасилованием, – она видела, что ее решение ему не понравилось, но если бы она оскопляла каждого, кто когда-нибудь принуждал постельную рабыню, она бы вскоре правила городом евнухов.

Пришел мальчик моложе Дени, худой, со шрамом, в поношенном сером токаре с волочащейся серебристой бахромой. Срывающимся голосом он рассказал о том, как двое домашних рабов его отца восстали в ту ночь, когда были сломаны ворота. Один убил его отца, другой – старшего брата. Оба изнасиловали мать, прежде чем убить и ее. Сам мальчик смог сбежать, отделавшись только шрамом на лице, но один из убийц остался жить в доме его отца, а другой присоединился к солдатам королевы, как один из Воинов Матери. Он хотел, чтобы обоих повесили.

Я королева города, выстроенного на прахе и смерти. У Дени не было выбора, кроме как отказать ему. Она объявила полное помилование за все преступления, совершенные во время резни. И она бы не стала наказывать рабов за то, что они восстали против своих хозяев.

Когда она сказала ему это, мальчик кинулся к ней, но запутался в токаре и растянулся на пурпурном мраморе. Бельвас Силач сразу же набросился на него. Огромный смуглый евнух поднял его одной рукой и начал трясти, словно мастифф крысу.

– Довольно, Бельвас, – крикнула Дени. – Отпусти его.

Мальчику она сказала:

– Береги этот токар, ведь он спас тебе жизнь. Ты всего лишь мальчик, так что мы забудем о том, что здесь произошло. И тебе следует поступить так же, – уходя, мальчик взглянул на нее через плечо, и, увидев его глаза, Дени подумала: У Гарпии появился новый сын.

К полудню Дейнерис уже чувствовала тяжесть короны на голове и жесткость скамьи под собой. Из-за того, что многие все еще ожидали изъявления ее воли, она не прервалась на трапезу. Вместо этого она отправила Чхику на кухню за блюдом с лепешками, оливками, фигами и сыром. Она слушала, отправляя в рот кусочки пищи, и делала небольшие глотки из кубка с разбавленным вином. Фиги были отличные, оливки – еще лучше, а вино оставляло во рту кислый металлический привкус. Из мелкого бледно-желтого местного винограда получалось исключительно плохое вино. Мы не будем торговать вином. Кроме того, Великие Господа сожгли лучшие кусты вместе с оливковыми деревьями.

После полудня явился скульптор, предложивший заменить голову огромной бронзовой гарпии на Площади Очищения другой, отлитой по образу Дени. Она отказала ему со всей любезностью, на какую была способна. В Скахазадхане была поймана щука неслыханного размера, и рыбак захотел преподнести ее королеве. Она бурно восхитилась подарком, вознаградила рыбака кошелем серебра и отправила щуку на кухню. Медник создал для нее сияющую кольчугу для военных действий. Она приняла ее с льстивой благодарностью. На кольчугу было приятно смотреть, к тому же полированная медь будет красиво блестеть на солнце, хотя в настоящем бою она бы предпочла облачиться в сталь. Даже юные девушки, не разбирающиеся в методах ведения войны, понимали это.

Туфли, присланные королем-мясником, стали слишком неудобными. Она скинула их и села, подогнув под себя одну ногу и раскачивая второй. Поза была не совсем величественной, но она устала быть величественной. От короны болела голова, а ягодицы онемели.

– Сир Барристиан, – окликнула она, – я поняла какое качество необходимо королю больше всего.

– Храбрость, Ваше Величество?

– Железные ягодицы, – поддразнила она. – Я только и делаю, что сижу.

– Ваше Величество слишком много берет на себя. Вы должны позволить советникам принимать на себя больше ваших забот.

– У меня слишком много советников и слишком мало подушек, – Дени повернулась к Резнаку. – Сколько еще?

– Двадцать три, если угодно Вашему Великолепию. Все с жалобами, – сенешаль просмотрел бумаги. – Один теленок и три козы. Остальные несомненно окажутся овцами или ягнятами.

– Двадцать три, – Дени вздохнула. – У моих драконов появилась поразительная склонность к баранине с тех пор, как мы начали оплачивать пастухам их потери. Эти жалобы обоснованы?

– Некоторые принесли обгоревшие кости.

– Люди разводят огонь. Люди готовят баранину. Обгоревшие кости ничего не доказывают. Бурый Бен говорит, что в холмах за городом обитают рыжие волки, шакалы и дикие собаки. Должны ли мы платить серебром за каждую пропавшую овцу от Юнкая до Скахазадхана?

– Нет, Великолепная, – Резнак поклонился. – Мне прогнать этих мошенников, или вы прикажете их высечь?

Дейенерис поерзала на скамье.

– Никто не должен боятся приходить ко мне, – она не сомневалась, что некоторые жалобы были ложными, но большая часть была правдой. Ее драконы уже слишком выросли, чтобы довольствоваться крысами, котами и собаками. Чем больше они едят тем больше будут расти, предупреждал ее сир Барристан, а чем больше растут, тем больше будут есть. И больше всего Дрогон, летавший дальше всех и запросто съедавший по овце в день.

– Заплатите им стоимость скота, – сказала она Резнаку, – но впредь все заявители должны будут прийти в Храм Граций и произнести святую клятву перед богами Гиса.

– Будет сделано, – Резнак повернулся к просителям. – Ее Великолепие Королева согласилась выплатить каждому из вас компенсацию за пропавший скот, – сказал он им на гискарском наречии. – Приходите завтра к моим помощникам и вам заплатят деньгами или товаром, как предпочтете.

Объявление было встречено угрюмым молчанием. Казалось бы, они должны быть рады, думала Дени. Они получили то, за чем пришли. Можно ли вообще угодить этим людям?

Один человек задержался, когда все стали уходить – приземистый мужчина с обветренным лицом, бедно одетый. Его прической была шапка жестких красно-черных волос, обрезанных на уровне ушей. В одной руке он держал грязный холщовый мешок. Он стоял с опущенной головой, пристально глядя на мраморный пол, как будто совсем забыл, где находится. А этому что надо? удивилась Дени.

– Все на колени перед Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, Королевой Миэрина, Королевой Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Кхалиси Великого Травяного Моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов, - выкрикнула Миссандея высоким приятным голосом.

Когда Дени встала, ее токар начал сползать. Она поймала его и подтянула на место.

– Ты, с мешком, – позвала она, – ты хотел говорить с нами? Можешь подойти.

Когда он поднял голову, его глаза были красными и воспаленными, как открытые раны. Краем глаза Дени заметила, как сир Барристиан скользнул ближе к ней, словно белая тень. Мужчина приблизился, спотыкаясь и шаркая, шаг за шагом, сжимая мешок. Он пьян или болен? гадала она. Под его желтыми поломанными ногтями была грязь.

– Что это? – спросила Дени. – Ты хочешь подать жалобу или прошение? Чего ты хочешь от нас?

Он нервно облизал обветренные, потрескавшиеся губы.

– Я... Я принес...

– Кости? – нетерпеливо спросила она. – Обгоревшие кости?

Он поднял мешок и высыпал его содержимое на мрамор.

Там были кости, сломанные почерневшие кости. Более длинные расколоты так, чтобы можно было добраться до костного мозга.

– Это был черный, – сказал человек с гискарским рычанием. – Крылатая тень. Он спустился с неба и... и...

Нет. Дени задрожала. Нет, нет, о нет.

– Ты что оглох, идиот? – спросил у мужчины Резнак мо Резнак. – Ты не слышал объявления? Приходи завтра к моим помощникам, и тебе заплатят за овцу.

– Резнак, – тихо сказал сир Барристан, – придержи язык и открой глаза. Это не овечьи кости.

Нет, подумала Дени, это кости ребенка.

Filed under // Дейенерис

Aug 11

ДЖОН

У подножия светлого утеса — высокого, как само небо — среди черных деревьев бежал белый волк. Луна бежала следом, скользя по звездному небу сквозь голые ветки над головой.

— Сноу, — прошептала луна.

Волк не отвечал. Снег хрустел под лапами. Ветер завывал среди деревьев.

А где-то вдалеке он слышал зов членов своей стаи — таких же, как он. Они тоже охотились. Бурный ливень обрушивался на его черного брата, разрывавшего плоть огромного козла, смывая кровь с раны на боку, оставленной длинным козлиным рогом. В другом месте его младшая сестра подняла голову, чтобы спеть луне свою песню, и сотня меньших серых братьев прервала свою охоту, подхватывая ее пение. В холмах, где они находились, было теплее и полно добычи. Много ночей стая его сестры лакомилась мясом овец, коров и лошадей, украденных у людей, а порой — даже мясом самих людей.

— Сноу, — снова, хихикнув, позвала луна.

Белый волк мягко шел по следу, оставленному человеком у подножия ледяного утеса. На его языке был вкус крови, а в ушах звучала песня сотни серых родичей. Когда-то их было шестеро, пять писклявых слепышей в снегу возле их мертвой матери, сосущих холодное молоко из твердых омертвевших сосков, пока он ползал в одиночестве. Осталось четверо... и один, которого белый волк больше не чувствовал.

— Сноу, — настаивала луна.

Белый волк бежал от нее в пещеру ночи, где скрылось солнце, его дыхание замерзало в воздухе. В беззвездные ночи огромная скала была черна как камень, возвышаясь темной громадой над окружающим миром, но под луной она бледно мерцала, как застывший ледяной водопад. Волчья шкура была густой и косматой, но когда вдоль льда дует ветер, никакой мех не спасет от холода. С другой стороны ветер был еще холоднее, волк чувствовал это. Оттуда, где был его брат, серый брат, пахнущий летом.

— Сноу.

Сосулька упала с ветки. Белый волк повернулся и обнажил зубы.

— Сноу!

Его шерсть встала дыбом, когда лес растворился вокруг него.

— Сноу, Сноу, Сноу!

Послышалось хлопанье крыльев. Сквозь мрак летел ворон.

Он с глухим звуком приземлился на Джона Сноу, цепляя когтями его грудь.

— СНОУ! — прокричал он ему в лицо.

— Я слышу тебя.

Комната была темной, его соломенный тюфяк — жестким. Серый свет сочился сквозь ставни, обещая еще один унылый холодный день.

— Это так ты будил Мормонта? Убери свои перья от моего лица, — Джон выдернул руку из-под одеяла и прогнал ворона. Это была большая птица, старая, наглая, грязная и совершенно не знающая страха.

— Сноу, — прокричал ворон, перелетая на спинку кровати. — Сноу, сноу.

Джон схватил подушку и запустил в него, но птица взмыла в воздух. Подушка ударилась о стену и разорвалась, рассеивая содержимое повсюду как раз в тот момент, когда Скорбный Эдд Толетт просунул голову в дверь.

— Прошу прощения, — сказал он, не обращая внимания на шквал перьев. — Принести м’лорду что-нибудь на завтрак?

— Зерно, — прокаркал ворон. — Зерно, зерно.

— Зажарь ворона, — предложил Джон. — И принеси полпинты эля.

Он до сих пор не мог привыкнуть к наличию стюарда, чьей обязанностью было прислуживать ему. Не так давно он и сам был стюардом и подавал завтрак лорду-командующему Мормонту.

— Три зернышка и один жареный ворон, — сказал Скорбный Эдд. — Очень хорошо, м’лорд, только Хобб приготовил вареные яйца, кровяную колбасу и яблоки, тушенные с черносливом. Яблоки с черносливом просто превосходны, за исключением чернослива. Я сам не ем чернослив. Ну, было один раз, когда Хобб нарубил их вместе с каштанами и морковью и нафаршировал этим курицу. Никогда не доверяйте поварам, милорд. Они используют чернослив там, где вы меньше всего ожидаете.

— Позже, — завтрак мог подождать, в отличие от Станниса. – Никаких неприятностей в лагере прошлой ночью?

— Нет, м’лорд, с тех пор, как Вы приказали сторожить стражу.

— Хорошо.

Тысячи одичалых были заключены за Стеной — пленники Станниса Баратеона, взятые, когда его рыцари разгромили пестрое войско Манса Налетчика. Среди пленных было много женщин, и некоторые стражники тайком уводили их, чтобы согреть свою постель. Люди короля, люди королевы — не имело значения, даже несколько черных братьев попытались сделать то же самое. Мужчины оставались мужчинами, а это были единственные женщины на тысячи лиг.

— Сдались еще двое одичалых, — продолжил Эдд. — Мать с девочкой, путавшейся у нее в юбке. И с ней еще младенец-мальчуган, с ног до головы закутанный в мех, но он был мертв.

— Мертв, — сказал ворон. Это было одно из любимых слов птицы. — Мертв, мертв, мертв.

Каждую ночь к ним прибивалось все больше свободного народа — голодные и наполовину окоченевшие создания, сбежавшие с поля битвы под Стеной только для того, чтобы приползти назад, осознав, что им больше некуда идти.

— Вы допросили мать? — спросил Джон.

Станнис Баратеон разгромил орду Манса Налетчика и захватил в плен самого Короля-за-Стеной… но одичалые все еще оставались там: Плакальщик, Тормунд Великанья Смерть и тысячи других.

— Да, м’лорд, — сказал Эдд, — но она знает только то, как ей удалось сбежать во время битвы и после спрятаться в лесу. Мы накормили ее овсянкой досыта, отправили за забор и сожгли ребенка.

Сжигание мертвых детей не беспокоило Джона Сноу, другое дело — живых. Два короля разбудят дракона. Сначала отец, потом сын, две королевские смерти. Слова пробормотал один из людей королевы, когда Мейстер Эйемон промывал его раны. Джон пытался отмахнуться от них, как от горячечного бреда. Эйемон возразил: «В королевской крови есть сила, — предупредил старый мейстер, — и люди получше Станниса делали вещи похуже». Да, король может быть жестким и беспощадным, но грудное дитя? Только монстр может предать огню живого ребенка.

Джон помочился в темноте, наполняя ночной горшок под недовольное бормотание ворона Старого Медведя. Волчьи сны становились сильнее, и он помнил их даже после пробуждения. Призрак знает, что Серый Ветер мертв. Робб погиб в Близнецах, преданный людьми, которых он считал своим друзьями, и его волк погиб вместе с ним. Бран и Рикон тоже были убиты, обезглавлены по приказу Теона Грейджоя, который когда-то был подопечным его лорда отца… но если сны не лгут, их лютоволки сбежали. На Венце Королевы один появился из тьмы, чтобы спасти Джону жизнь. Наверное, это был Лето. Его мех был серым, а Лохматый Песик — черный. Он подумал, что какая-то часть его мертвых братьев живет внутри их волков.

Джон наполнил миску водой из кувшина, стоявшего возле кровати, ополоснул лицо и руки, надел чистую смену черной шерстяной одежды, зашнуровал черную кожаную куртку и натянул пару поношенных сапог. Ворон Мормонта понаблюдал за ним своими черными проницательными глазками, затем перелетел на окно.

— Ты принимаешь меня за своего слугу? — спросил Джон у птицы.

Когда он открыл окно с толстыми ромбовидными вставками из желтого стекла, утренний холод ударил ему в лицо. Он сделал вдох, чтобы прогнать ночное оцепенение, и в этот миг ворон вылетел прочь. Этот ворон слишком умен. Он был компаньоном Старого Медведя долгие годы. Хотя это не помешало ему расклевать лицо Мормонта, когда тот умер.

Из его спальни лестничный пролет вел в комнату побольше, с грубыми сосновыми столами и дюжиной дубовых стульев, обтянутых кожей. Из-за того, что Королевскую Башню занял Станнис, а башня лорда-командующего сгорела дотла, Джон обосновался в скромных комнатах Донала Нойе позади оружейной. Он не сомневался, что когда-нибудь ему потребуется помещение попросторней, но на данный момент и они подойдут, покуда он не привыкнет командовать.

Дарственная, что король предложил ему подписать, была на столе под серебряным кубком, принадлежавшим когда-то Доналу Нойе. Однорукий кузнец оставил немного личных вещей: кубок, шесть пенни, медную звезду, червленую брошь со сломанной застежкой и заплесневелый парчовый дублет с оленем Штормового Предела. Сокровищем для него были инструменты, а также мечи и ножи, которые он делал. Его жизнь проходила в кузнице. Джон сдвинул кубок в сторону и снова прочел пергамент. Если я поставлю печать, то навсегда останусь в памяти как лорд-командующий, который отдал Стену, подумал он, но если я откажу…

Станнис Баратеон оказался нервным и беспокойным гостем. Он объездил верхом королевский тракт почти до Венца Королевы, рыскал по пустым лачугам Кротовьего Городка, обследовал руины фортов на Вратах Королевы и Дубовом Щите. Каждую ночь он прогуливался по Стене с леди Мелисандрой, а в дневное время посещал загон. Отбирал для красной женщины пленных для допроса. Он не терпит помех. Джон опасался, что утро будет не из приятных.

Из арсенала доносилось бряцанье щитов и мечей, которыми снаряжалась последняя группа парнишек и новобранцев. Джон слышал голос подгонявшего их Железного Эммета. Коттер Пайк остался недоволен, лишившись его, но молодой разведчик был одарен талантом к обучению людей. Он любит воевать и научит этой любви ребят. По крайней мере, так он надеялся.

Пояс с мечом Джона висел на крючке у двери, рядом с плащом. Он надел их и направился в арсенал. Подстилка, на которой обычно спал Призрак, пустовала. В дверях стояли двое часовых, одетых в черные плащи и железные полушлемы, с копьями в руках.

— М’лорду нужно сопровождение? — спросил Гарс.

— Думаю, я смогу самостоятельно найти Королевскую Башню, — Джон ненавидел, когда охранники следовали за ним по пятам, куда бы он ни направился. Он чувствовал себя гусыней, сопровождаемой выводком гусят.

Ребята Железного Эммета были уже во дворе, их тупые мечи хлопали по щитам и звенели друг о друга. Джон остановился посмотреть, как Конь наседает на Хоп-Робина, оттесняя его к колодцу. У Коня задатки хорошего бойца, решил Джон. Он силен и становится все сильнее, и у него верные инстинкты. С Хоп Робином была совершенно иная история. Косолапые ноги это уже достаточно плохо, но он в добавок еще и боялся пропустить удар. Возможно, мы могли бы сделать из него стюарда. Схватка закончилась внезапно, когда Хоп Робин очутился на земле.

— Отличный бой, — обратился Джон к Коню. — Но, атакуя, ты слишком низко опускаешь щит. Эта привычка убьет тебя, если ты от нее не избавишься.

— Да, м’лорд. В следующий раз я буду держать его повыше, — Конь поставил Хоп-Робина на ноги, и мальчишка неуклюже поклонился.

Несколько рыцарей Станниса тренировались в дальнем конце двора. Люди короля в одном углу, люди королевы в другом, не преминул отметить Джон, но их совсем мало. Слишком холодно для большинства из них. Когда он проходил мимо, громовой голос прозвучал ему вслед:

— ПАРЕНЬ! ТЫ, ТАМ! ПАРЕНЬ!

«Парень» было не самым худшим из тех слов, какими его называли с момента избрания лордом-командующим. Он не обратил на это внимания.

— Сноу, — настаивал голос. — Лорд-командующий.

На сей раз он остановился.

— Сир?

Рыцарь был выше его на шесть дюймов.

— Человек, носящий валирийскую сталь, должен пользоваться ею не только для того, чтобы чесать свой зад.

Джон видел его у замка — знаменитейший рыцарь, если верить тому, что он сам говорит. Во время битвы под Стеной сир Годри Фарринг убил убегающего великана: догнал его верхом на коне и вонзил копье прямо в спину; а потом, спешившись, отрубил жалкую маленькую голову чудища. Люди королевы прозвали его Годри Убийцей Великанов.

Джон вспомнил плачущую Игритт. Я последний из великанов.

— Я пользуюсь Длинным Когтем, только когда вынужден, сир.

— А насколько хорошо? — Сир Годри потянул свой меч. — Покажи нам. Обещаю не сильно поранить тебя, парень.

Как мило с твоей стороны.

— В другой раз, сир. Боюсь, сейчас у меня есть другие дела.

— Боишься. Я вижу, — сир Годри ухмыльнулся своим приятелям. — Он боится, — повторил он тем, до кого не дошло.

— Прошу меня извинить, — повернулся к нему спиной Джон.

Черный Замок в тусклом предрассветном сиянии казался мрачным и заброшенным. Моя власть, печально подумал Джон Сноу, в таких же руинах, как и эта крепость. От Башни лорда-командующего остался один остов, Общий зал превратился в кучу обгоревших головешек, а Башня Хардина выглядела так, что, казалось, развалится от следующего порыва ветра… хотя она уже много лет имела подобный вид. Позади возвышалась Стена: огромная, неприступная, холодная, кишащая строителями, которые добавляли новую извивающуюся лестницу к остаткам старой. Они работали от рассвета до заката. Без лестницы не было иного способа добраться до вершины Стены, кроме как на подъемнике. А он не справится, если одичалые снова атакуют.

Над Королевской Башней потрескивал, словно кнут, огромный золотой боевой штандарт дома Баратеонов, на той самой крыше, где недавно с луком в руке, рядом с Атласом и Глухим Диком Фоллардом, прятался Джон Сноу, убивая Теннов и свободный народ. На ступенях у входа, спрятав руки подмышки, а копья прислонив к двери, стояли, дрожа от холода, два человека королевы.

— Эти тряпичные перчатки вам не помогут, — сказал им Джон. — Разыщите завтра Боуэна Марша, и он выдаст каждому из вас по паре кожаных перчаток, подбитых мехом.

— Обязательно м’лорд, и спасибо вам, — сказал охранник постарше.

— Это если наши проклятые руки совсем не отмерзнут, — выдохнув клубы бледного пара, добавил молодой. — Я-то думал, что в Дорнийских Топях можно простудиться. Что я тогда знал?

Ничего, подумал Джон Сноу, как и я.

На полпути вверх по винтовой лестнице он встретил спускающегося Сэмвела Тарли.

— Ты от короля? — спросил Джон.

— Мейстер Эйемон отправил меня с письмом.

— Ясно.

Некоторые лорды доверяли мейстерам читать свои письма и пересказывать содержание, но Станнис сам ломал печати.

— Как Станнис к этому отнесся?

— Без особой радости, судя по его лицу, — Сэм понизил голос до шепота. — Я не должен говорить об этом.

— Тогда не говори.

Джон задался вопросом, какой из знаменосцев отца отказался присягнуть Королю Станнису в этот раз. Когда Кархолд поддержал его, он довольно быстро раструбил об этом.

— Как твои успехи в стрельбе?

— Я нашел хорошую книгу о стрельбе из лука, — нахмурился Сэм. — Хотя стрелять сложнее, чем читать об этом. Я натер мозоли.

— Продолжай заниматься. Твой лук может понадобиться нам на Стене, если Иные появятся как-нибудь темной ночью.

— Ох, надеюсь, что нет.

Еще один караул стоял у покоев короля.

— К Его Величеству не разрешается входить с оружием, милорд, — заявил сержант. — Оставьте свой меч мне. И ножи тоже.

Джон знал, что возмущаться бесполезно. Он безропотно отдал им свой арсенал.

Воздух в покоях был теплым. Леди Мелисандра сидела у огня, и ее рубин мерцал на бледной шее. Огонь поцеловал Игритт, красная жрица же сама была огнем, а ее волосы — кровью и пламенем. Станнис стоял за неотесанным столом, где когда-то имел обыкновение сидеть и трапезничать Старый Медведь. Стол покрывала огромная карта севера, начертанная на рваном куске кожи, с одной стороны ее прижимала сальная свеча, с другой — стальная перчатка.

На короле были бриджи из овечьей шерсти и стеганый дублет, но почему-то он выглядел скованным и неуклюжим, словно одетым в доспехи с кольчугой. Его кожа походила на беленый пергамент, а борода была подстрижена так коротко, что казалась нарисованной. Немного волос на висках — это все, что осталось от его черной шевелюры. В руках он держал пергамент со сломанной печатью темно-зеленого воска.

Джон преклонил колено. Король нахмурился и гневно сжал пергамент.

— Поднимись. Скажи мне, кто такая Лианна Мормонт?

— Одна из дочерей леди Мейдж, сир. Младшая. Ее назвали в честь сестры моего лорда отца.

— Не сомневаюсь, это чтобы снискать его благосклонность. Я знаю, как играют в эти игры. Сколько лет этой гадкой девице?

Джон на мгновенье задумался.

— Десять. Или около того. Могу ли я узнать, чем она оскорбила Ваше Величество?

Станнис зачитал из письма.

— Медвежий Остров не знает иного короля, кроме Короля Севера, чье имя СТАРК. Ты сказал, девчонке десять, а она смеет дерзить своему законному правителю, — коротко остриженная борода лежала тенью на его впалых щеках. — Держи это при себе, лорд Сноу. Кархолд со мной — это все, что должны знать люди. Я не хочу, чтобы твои братья трепались о том, как эта девчонка оплевала меня.

— Как прикажете, сир, — Джон знал, что Мейдж Мормонт ушла на юг вместе с Роббом. Ее старшая дочь тоже присоединилась к армии Молодого Волка. Даже если они обе погибли, то у леди Мейдж оставались другие дочери, со своими собственными детьми. Неужели они также ушли с Роббом? Несомненно, леди Мейдж оставила бы кастеляном по крайней мере одну из старших девочек. Он не понимал, почему Лианна ответила Станнису, и не мог не задаться вопросом: отличался бы ответ девочки, если бы письмо было запечатано лютоволком, вместо коронованного оленя и подписано Джоном Старком, Лордом Винтерфелла. Но уже слишком поздно для таких мыслей. Ты сделал свой выбор.

— Четыре десятка воронов были разосланы, — пожаловался король, — и до сих пор ни одного ответа, только пренебрежение и молчание. Присягнуть на верность своему королю — это обязанность каждого верноподданного. Но все знаменосцы твоего отца, кроме Карстарков, отвернулись от меня. Неужели Арнольф Карстарк — единственный человек чести на всем севере?

Арнольф был дядей Рикарда, последнего лорда Кархолда. Он стал кастеляном, когда его племянник с сыновьями отправились с Роббом на юг, и первым откликнулся на призыв короля Станниса, прислав ворона с заверениями своей преданности. У Карстарков и не было другого выбора, мог сказать Джон. Рикард Карстарк предал лютоволка и пролил львиную кровь. Единственной надеждой Кархолда стал олень.

— В эти смутные времена даже люди чести задаются вопросом, в чем же заключается их долг. Ваше Величество — не единственный король, требующий от них признания.

Леди Мелисандра пошевелилась.

— Скажите мне, лорд Сноу… где были эти короли, когда дикари штурмовали вашу Стену?

— В тысячах лиг отсюда, глухие к нашим просьбам, — ответил Джон. — Я не забыл этого, миледи. И не забуду. Но у знаменосцев моего отца есть жены и дети, которых нужно защищать, и есть народ, который умрет, сделай они неверный выбор. Его Величество требует от них слишком много. Дайте им время, и вы получите свои ответы.

— Такие, как этот? — Станнис смял письмо Лианны в кулаке.

— Даже на севере люди боятся гнева Тайвина Ланнистера. Болтоны — враги ничуть не лучше. Не случайно на их знамени изображен человек с ободранной кожей. Северяне последовали за Роббом, сражались за него, умирали за него. Они сыты по горло горем и смертью, и тут появляетесь вы, предлагая им добавки. И вы обвиняете их, когда они отказываются? Простите меня, Ваше Величество, но некоторые видят в вас всего лишь еще одного обреченного самозванца.

— Если Его Величество обречен, то и ваше королевство тоже обречено, — сказала леди Мелисандра. — Запомни это, лорд Сноу. Перед тобой стоит единственный истинный король Вестероса.

Джон сохранил на лице маску невозмутимости.

— Как скажете, миледи.

Станнис фыркнул:

— Ты так скуп на слова, словно каждое является золотым драконом. Мне интересно, сколько золота у тебя припасено?

— Золота?

Не этих ли драконов красная женщина планирует разбудить? Драконов из золота? — Налоги, которые мы собираем, выплачиваются продуктами, Ваше Величество. Дозор богат репой, а не деньгами.

— Репа не насытит Салладора Саана. Мне требуется золото или серебро.

— За ними вам лучше обратиться в Белую Гавань. Город не сравнится со Староместом или Королевской Гаванью, но это все равно процветающий порт. Лорд Мандерли — богатейший из знаменосцев моего отца.

— Лорд-Слишком-Толстый-Чтобы-Сесть-На-Коня.

В ответном письме лорда Вимана Мандерли из Белой Гавани говорилось, в основном, о его старости и немощи. Об этом Станнис тоже приказал Джону не распространяться.

— Может, лорда порадует жена из одичалых? — предположила леди Мелисандра. — Этот толстяк женат, лорд Сноу?

— Его леди жена давно умерла. У лорда Вимана двое взрослых сыновей и внуки от старшего из них. И он действительно слишком толст, чтобы сесть на коня, — по меньшей мере, тридцать стоунов. Вель ни за что не согласится.

— Хоть один раз ты мог бы дать ответ, который меня порадует, лорд Сноу, — проворчал король.

— Я надеялся, правда порадует вас, сир. Ваши люди зовут Вель принцессой, но для свободного народа она всего лишь сестра покойной жены их короля. Если вы заставите ее выйти замуж за человека против воли, она перережет ему горло в первую брачную ночь. Но даже если она примет его в мужья, вовсе необязательно, что одичалые последуют за ним или за вами. Единственный, кто способен удержать их вместе для вашей пользы, — это Манс Налетчик.

— Я знаю это, — печально сказал Станнис. — Я провел много часов, разговаривая с этим человеком. Он многое знает о нашем истинном враге и насколько он силен, уверяю тебя. Но даже если он откажется от своего титула, то все равно останется клятвопреступником. Позволив одному дезертиру жить, подстрекаешь на это других. Нет. Законы должны быть сделаны из железа, а не из пудинга. Манс Налетчик подлежит лишению жизни по всем законам Семи Королевств.

— За Стеной законы теряют силу, Ваше Величество. А Вы могли бы использовать Манса с пользой для себя.

— Я так и сделаю. Сожгу его, и север увидит, как я поступаю с перебежчиками и предателями. У меня есть другой, кто поведет одичалых. И, не забывай, у меня еще есть сын Налетчика. Когда отец умрет, его щенок станет Королем-за-Стеной.

— Ваше Величество ошибается.

Ничего-то ты не знаешь, Джон Сноу, часто говорила Игритт, но он научился.

— Младенец не больше принц, чем Вель — принцесса. Никто не становится Королем-за-Стеной просто потому, что им был его отец.

— Хорошо, — сказал Станнис, — ибо я не потерплю в Вестеросе новых королей. Ты подписал дарственную?

— Нет, Ваше Величество, — Началось. Джон сжал обожженные пальцы и вновь разжал. — Вы просите слишком многого.

— Прошу? Я просил тебя стать Лордом Винтерфелла и Хранителем Севера. Я требую эти замки.

— Мы уступили вам Ночную Твердыню.

— Крысы и развалины. Это подачка, которая не стоит дающему ровным счетом ничего. Даже твой собственный человек, Ярвик, сказал, потребуется полгода, чтобы сделать замок пригодным для проживания.

— Другие замки ничуть не лучше.

— Мне это известно. Но сути дела это не меняет. Вдоль Стены находится девятнадцать замков, а людей у тебя хватает только на три из них. Я же собираюсь еще до конца года укомплектовать их гарнизоны полностью.

— Я и не спорю с этим, сир, но в дарственной также говорится, что вы передаете эти замки своим рыцарям и лордам, чтобы они, будучи вассалами Вашего Величества, содержали их в качестве своих собственных.

— Короли должны быть щедрыми со своими сторонниками. Неужели лорд Эддард ничему не учил своего бастарда? Многие мои лорды и рыцари оставили на юге свои богатые земли и крепкие замки. Неужели их верность должна остаться неоплаченной?

— Если Ваше Величество желает потерять всех знаменосцев моего отца, то нет более надежного способа, чем раздать северные земли южным лордам.

— Как я могу потерять людей, которых у меня нет? Ты можешь вспомнить, как я надеялся даровать Винтерфелл северянину. Сыну Эддарда Старка. Он же швырнул мое предложение мне в лицо, — для Станниса Баратеона обида была словно кость для мастиффа — он разгрызал ее в щепки.

— По праву Винтерфелл должна наследовать моя сестра Санса.

— Ты имеешь в виду Леди Ланнистер? Тебе так не терпится увидеть, как Бес сидит на месте твоего отца? Я обещаю тебе, лорд Сноу, что этого не случится, пока я жив.

Джон знал, что лучше не настаивать.

— Сир, некоторые утверждают, что вы намереваетесь отдать земли и замки Гремучей Рубашке и Магнару Теннов.

— Кто тебе сказал?

Слухи ходили по всему Черному Замку.

— Если Вам угодно знать, я услышал это от Джилли.

— Кто такая Джилли?

— Кормилица, — подала голос леди Мелисандра. — Ваше Величество разрешили ей cвободно ходить по замку.

— Но не разрешал распускать сплетни. Она нужна ради своих сисек, а не языка. Пускай дает больше молока и меньше болтает.

— Черному Замку не нужны лишние рты, — согласился Джон. — Я отправлю Джилли на юг со следующим кораблем, уходящим из Восточного Дозора.

Мелисандра прикоснулась к рубину на шее.

— Джилли кормит сына Даллы вместе со своим. Не слишком ли жестоко разлучать нашего принца со своим молочным братом, милорд?

Осторожно, теперь очень осторожно.

— Молоко матери — это все, что их роднит. Сын Джилли крупнее и крепче. Он пинает и щиплет принца, отталкивая его от груди. Его отцом был жестокий и жадный Крастер. В нем говорит кровь.

— Я думал, что кормилица была дочерью этого Крастера, — смутился король.

— Жена и дочь одновременно, Ваше Величество. Крастер женился на всех своих дочерях. Мальчик Джилли — плод такого союза.

— Ее собственный отец сделал ей ребенка? — Станнис выглядел шокированным. — Тогда следует от нее избавиться. Я не потерплю здесь подобной мерзости, это не Королевская Гавань.

— Я могу подыскать другую кормилицу. Если не среди одичалых, то среди горных племен. А до тех пор мы будем кормить мальчика козьим молоком, если это угодно Вашему Величеству.

— Неподходящее питание для принца… хотя лучше, чем молоко шлюхи, да, — Станнис забарабанил пальцами по карте. — Возвращаясь к вопросу об этих фортах...

— Ваше Величество, — с холодной любезностью сказал Джон, — я дал кров вашим людям и кормлю их за счет наших зимних запасов. Я одеваю их, чтобы они не замерзли.

Станнис не смягчился:

— Да, ты поделился солониной и овсянкой и бросил немного черного тряпья, чтобы согреть нас. Тряпья, которое одичалые содрали бы с ваших трупов, если бы я не пришел на север.

Джон проигнорировал это.

— Я даю корм вашим лошадям, и, как только будет закончена лестница, передам вам строителей, чтобы восстановить Ночную Твердыню. Я даже согласился заселить одичалыми Дар, который навечно был отдан Ночному Дозору.

— Ты предлагаешь мне необитаемые и опустошенные земли, но отказываешь мне в замках, которыми я хочу отблагодарить моих лордов и знаменосцев.

— Эти замки строил Ночной Дозор…

— И Ночной Дозор их же бросил.

— …чтобы держать оборону на Стене, — упрямо закончил Джон. – И они не предназначались ни для одичалых, ни для южных лордов. Камни этих фортов стоят на крови и костях моих давно умерших братьев. Я не могу их отдать.

— Не можешь или не хочешь? — жилы на шее короля стали острыми, как лезвия мечей. — Я предложил тебе имя.

— У меня уже есть имя, Ваше Величество.

— Сноу. Было ли когда-нибудь имя злополучнее? — Станнис прикоснулся к эфесу меча. — Кем ты себя вообразил?

— Дозорным на Стене. Мечом во тьме.

— Не надо пустословить, — Станнис вытащил свой меч, который называл Светозарным. — Вот твой меч во тьме, — свет заструился по клинку вверх и вниз, то желтый, то красный, то оранжевый, окрашивая лицо короля резкими, яркими тонами. — Даже зеленый юнец должен быть в состоянии увидеть это. Ты слепой?

— Нет, сир. Я согласен, эти замки нуждаются в гарнизонах…

— Мальчишка командующий согласен. Какая удача.

— ...Ночного Дозора.

— У тебя нет людей.

— Так дайте их мне, сир. Я предоставлю командиров для каждого из брошенных замков — закаленных людей, знакомых не только со Стеной, но и лежащими за ней землями; людей, которые знают, как лучше пережить наступающую зиму. В ответ на то, что мы даем вам, пообещайте мне пополнить наши гарнизоны вашими людьми. Солдаты, арбалетчики, новобранцы. Я возьму даже раненых и калек.

Станнис недоверчиво уставился на него, а затем громко расхохотался:

— А ты смельчак, Сноу, надо отдать тебе должное. Но ты настоящий безумец, если решил, что мои люди наденут черное.

— Они могут носить плащ любого цвета, какой им заблагорассудится, пока повинуются моим командирам, как вашим собственным.

Но король оставался непреклонен:

— Мне служат лорды и рыцари, потомки благороднейших, старейших и славнейших родов. Вряд ли они захотят служить под началом убийц, браконьеров и крестьян.

Или бастардов, сир, не так ли?

— Ваш собственный Десница — контрабандист.

— Бывший контрабандист. И за это я укоротил ему пальцы. Мне сказали, ты девятьсот девяносто восьмой командующий Ночным Дозором, лорд Сноу. Как ты думаешь, что скажет об этих замках девятьсот девяносто девятый? Вид твоей головы на пике мог бы воодушевить его быть более услужливым, — король положил свой яркий меч на карту, вдоль Стены. Сталь его клинка мерцала, словно солнечный свет на воде. — Ты лорд-командующий только по моей милости. Не мешало бы помнить об этом.

— Лордом-командующим меня избрали мои братья.

Иногда по утрам Джон Сноу и сам-то не слишком в это верил, полагая, что это был всего лишь дурной сон. Это как надеть новую одежду, говорил ему Сэм. Непривычно поначалу, однако спустя какое-то время тебе станет в ней вполне удобно.

— Аллисер Торн жаловался на то, как тебя избрали, и я не могу сказать, что без повода, — карта лежала между ними, словно поле битвы, расцвеченное красками сияющего меча. — Подсчет производил слепой на пару с твоим толстым дружком. А Слинт так и вовсе называет тебя перебежчиком.

Еще бы, кому же лучше знать об этом, как не Слинту?

— Перебежчик говорил бы вам все, что вы захотите услышать, а потом бы предал. Вашему Величеству отлично известно, что я был избран честно. Мой отец всегда называл вас справедливым человеком.

Справедливый, но жестокий, — такими в точности были слова Эддарда Старка о Станнисе. Однако Джон решил, что повторять их полностью было бы не слишком умно.

— Лорд Эддард не был мне другом, но ему не откажешь в здравом смысле, — ответил Станнис. — Он бы отдал мне эти замки.

Никогда.

— Я не смею говорить о том, как бы поступил мой отец. Я принес клятву, Ваше Величество. Стена — моя.

— Пока. Посмотрим, как ты сумеешь ее удержать, — Станнис указал на него. — Держись за свои руины, если они так много для тебя значат. Но я обещаю тебе, если хоть что-нибудь будет пустовать к концу года, я займу это с твоего разрешения или без него. И если хотя бы одна крепость падет пред врагом, твоя голова вскоре последует за ней. А теперь убирайся.

Леди Мелисандра встала со своего места у очага.

— С вашего позволения, сир, я провожу лорда Сноу в его комнаты.

— Зачем? Он знает дорогу, — Станнис махнул им, разрешая уйти. — Делайте, что хотите. Деван, еду! Вареные яйца и воду с лимоном.

После тепла королевских покоев холод на ступенях винтовой лестницы пробирал до костей.

— Поднимается ветер, м'леди, — предупредил сержант Мелисандру, возвращая Джону оружие. — Вам может понадобиться теплый плащ.

— Меня согревает моя вера, — красная женщина пошла по лестнице рядом с Джоном. — Ты полюбился Его Величеству.

— Можно сказать и так. Он всего дважды грозился обезглавить меня.

Мелисандра рассмеялась:

— Тебе следует бояться его молчания, а не слов.

Едва они ступили во двор, налетевший ветер подхватил плащ Джона и бросил на женщину. Красная жрица отбросила черную шерстяную ткань в сторону и просунула свою руку ему под локоть.

— Возможно, ты не так уж не прав на счет короля одичалых. Я должна помолиться Владыке Света и попросить его ниспослать мне наставление. Когда я вглядываюсь в огонь, то могу видеть сквозь камень и землю и открыть истину во тьме человеческих душ. Я могу разговаривать с давно умершими королями и еще не рожденными детьми, смотреть сквозь годы и мелькающие столетия, вплоть до конца дней.

— Ваш огонь никогда не ошибается?

— Никогда... Хотя мы, жрецы, смертны и иногда заблуждаемся, принимая то, что должно произойти за то, что может произойти.

Джон чувствовал исходящий от нее жар даже сквозь шерсть и вареную кожу. Вид их двоих, идущих рука об руку, привлекал любопытные взгляды. Они будут шептаться об этом в казармах сегодня ночью.

— Если вы действительно умеете видеть будущее в своем пламени, то скажите мне, когда и где будет следущая атака одичалых, — он мягко высвободил руку.

— Рглор посылает нам видения по своему желанию, но я буду искать этого Тормунда в языках пламени, — красные губы Мелисандры изогнулись в улыбке. — Я видела тебя в своем огне, Джон Сноу.

— Это угроза, миледи? Вы собираетесь сжечь и меня?

— Ты неправильно меня понял, — она испытующе посмотрела на него. — Боюсь, тебе со мной неловко, лорд Сноу.

Джон не стал отрицать этого.

— Стена — не место для женщины.

— Ошибаешься. Во сне я видела твою Стену, Джон Сноу. Велико было знание, что воздвигло ее, и велики чары, заключенные подо льдом. Мы идем под одним из ключевых элементов этого мира, — Мелисандра взглянула вверх на Стену, ее теплое дыхание паром клубилось в воздухе. — Это место мое, так же как и твое, и вскоре тебе может понадобиться моя помощь. Не отвергай мою дружбу, Джон. Я видела тебя в центре бури — подавленного, окруженного врагами со всех сторон. У тебя так много врагов. Хочешь, я назову их имена?

— Я знаю их имена.

— Не будь так уверен, — рубин на шее Мелисандры сверкнул алым. — Это не тех врагов, что проклинают тебя в лицо, ты должен боятся. А тех, что улыбаются, когда ты на них смотришь, и точат ножи, когда ты поворачиваешься к ним спиной. Лучше бы тебе держать своего волка поближе к себе. Я видела лед и кинжалы в темноте. Застывшую кровь — красную и твердую — и обнаженную сталь. И было очень холодно.

— На Стене всегда холодно.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю, миледи.

— Тогда ты ничего не знаешь, Джон Сноу, — прошептала она.

Filed under // Джон

Aug 15

БРАН

Мы уже на месте?

Бран никогда не спрашивал вслух, но эти слова готовы были сорваться с его губ не единожды за то время, пока потрепанная компания устало брела сквозь рощи древних дубов и серо-зеленых страж-деревьев, высоких, словно башни, мимо мрачных гвардейских сосен, будто охранявших дорогу, и бурых каштановых деревьев, на которых не осталось ни листочка. Мы уже близко? гадал мальчик, когда Ходор взбирался по каменному склону или спускался в темные овраги, где грязный наст трещал под ногами. Далеко еще? думал он, когда огромный лось с брызгами переходил полузамерзший ручей. Долго еще? Так холодно. Где же трехглазая ворона?

Покачиваясь в плетеной корзине на спине у Ходора, мальчик съеживался, вжимая голову в плечи, когда огромный помощник конюха проходил под веткой дуба. Снова пошел снег, мокрый и тяжелый. Ходор брел, ресницы на одном его глазу смерзлись, густая спутанная темная борода покрылась инеем, сосульки свисали с кончиков кустистых усов. В его руке, одетой в перчатку, все еще был зажат ржавый железный меч, который он забрал из крипт под Винтерфеллом. Время от времени он набрасывался на ветви, сбивая вниз рыхлые сугробы. «Ход-д-дор», бормотал он, стуча зубами.

Этот звук странным образом успокаивал. Путь из Винтерфелла к Стене Бран и его спутники коротали, болтая или рассказывая истории, но здесь все было по-другому. Даже Ходор чувствовал это. Его «ходоры» раздавались реже, чем было к югу от Стены. В этом лесу стояла такая тишина, какую Бран никогда раньше не встречал. Прежде, чем пошел снег, вокруг них вился северный ветер, вздымая с земли охапки коричневых опавших листьев, и их шелест напоминал ему о таракашках, шуршащих в посудном шкафу, но теперь все листья были погребены под белым покрывалом. Изредка над головой пролетал ворон, и его большие черные крылья хлопали в морозном воздухе. В остальное время вокруг царило безмолвие.

Прямо перед ним, опустив голову и покачиваясь, шел сквозь сугробы лось, его огромные рога покрылись коркой льда. Странник сидел верхом на его широкой спине, грозный и молчаливый. Холодные Руки — такое прозвище дал ему толстый парень Сэм: хотя лицо странника было бледным, руки его были черными, твердыми и холодными как железо. Остальное его тело было укрыто под шерстью, вареной кожей и кольчугой, черты его были скрыты плащом с капюшоном, а нижняя часть лица — укутана в черный шерстяной шарф.

За спиной странника сидела Мира Рид, держа в объятиях брата, которого пыталась защитить от ветра и холода теплом своего тела. У Жойена текли сопли, на морозе они застывали ледяной коркой под носом, время от времени по его телу проходила крупная дрожь. Он выглядит таким маленьким, подумал Бран, когда увидел, как того раскачивает. Он теперь выглядит меньше меня, и слабее, а ведь я — калека.

Лето замыкал их маленькую группу. В морозном лесном воздухе дыхание лютоволка превращалось в облачка белого пара, он все еще прихрамывал на заднюю ногу, в которую его ранили стрелой у Короны королевы. Бран чувствовал боль застарелой раны каждый раз, когда оказывался в шкуре своего большого волка. В последние дни Бран проводил больше времени в теле Лета, чем в своем собственном: волк тоже ощущал укусы мороза, несмотря на густой мех, но он мог дальше видеть, лучше слышать и улавливать больше запахов, нежели мальчик в корзине, спеленатый, как младенец.

Временами, когда быть волком надоедало, Бран проскальзывал в тело Ходора. Кроткий гигант начинал хныкать, когда чувствовал его присутствие, и мотал лохматой головой из стороны в сторону, но не так яростно, как в тот, самый первый раз у Короны королевы. Он знает, что это я, успокаивал себя мальчик. Он ко мне уже привык. Тем не менее, ему никогда не бывало комфортно в теле Ходора. Большой помощник конюха никогда не понимал, что творится, и Бран ощущал вкус его страха. В шкуре Лето ему было лучше. Я — это он, а он — это я. Он чувствует то же, что и я.

Иногда Бран ощущал, как лютоволк принюхивается к лосю, размышляя, удалось бы ему завалить этого громадного зверя. Лето привык к лошадям в Винтерфелле, но это был лось, а лось был добычей. Лютоволк чувствовал, что под лохматой шкурой лося бежит теплая кровь. Даже одного запаха было достаточно, чтобы слюна начинала капать с клыков, и когда это происходило, рот Брана тоже наполнялся слюной от мысли о вкусном темном мясе.

На ближайшем дубе каркнул ворон, и Бран услышал, как другая птица, хлопая крыльями, спустилась рядом на землю. В дневное время их сопровождало от силы полдюжины воронов, которые перелетали с дерева на дерево или сидели на рогах лося. Остальные улетали вперед или задерживались позади. Но когда солнце опускалось, они возвращались, спускаясь с неба на черных, как ночь, крыльях, пока не облепляли каждое дерево вокруг. Некоторые прилетали к страннику и что-то бормотали ему, и Брану казалось, что странник понимает их карканье и крики. Они его глаза и уши. Они его разведчики, и шепчут ему об опасностях впереди и сзади.

Как сейчас. Лось внезапно остановился, и странник мягко спрыгнул с его спины на землю, погрузившись по колено в снег. Лето зарычал на него, ощетинившись. Лютоволку не нравился запах Холодных Рук. Мертвая плоть, сухая кровь и едва уловимый запах гнили. И холод. Холод прежде всего.

— Что случилось? — спросила Мира.

— Сзади, — объявил Холодные Руки, его голос заглушал обмотанный вокруг носа и рта черный шерстяной шарф.

— Волки? — спросил Бран. Они уже давно знали, что их преследуют. Каждую ночь они слышали скорбный вой стаи, и казалось, что с каждой ночью волки все ближе. Они вышли на охоту, и они голодны. Они могут по запаху определить, как мы слабы. Часто Бран просыпался, весь дрожа, задолго до рассвета, прислушиваясь к волчьей перекличке вдалеке, и ожидал восхода солнца. Если есть волки, то должна быть и добыча, думал он, пока не понял, что добыча — это они.

Странник покачал головой:

— Это люди. Волки все еще держатся на расстоянии. А те, кто преследует нас, не страдают застенчивостью.

Мира Рид сняла капюшон. Собравшийся на нем мокрый снег шлепнулся на землю с тихим глухим звуком:

— Сколько их? Кто они?

— Враги. Я сам займусь ими.

— Я пойду с тобой.

— Ты останешься. Нельзя оставлять мальчика без защиты. Впереди — замерзшее озеро. Когда выйдете к нему, поворачивайте на север и двигайтесь вдоль берега. Вы дойдете до рыбацкой деревни. Укройтесь там, пока я не нагоню вас.

Бран думал, что Мира начнет спорить, но ее брат произнес:

— Делай, как он говорит. Он знает эти края.

Глаза Жойена были темно-зелеными, как мох, но в тяжелом взгляде ощущалась усталость, какой Бран в этих глазах никогда прежде не видел. Маленький дедушка. К югу от Стены мальчик из озерных краев казался мудрее своих лет, но здесь он выглядел таким же растерянным и напуганным, как и все остальные. Несмотря на это, Мира продолжала прислушиваться к его словам.

Кроме того, он был прав. Холодные Руки скрылся за деревьями в том направлении, откуда они пришли, четыре ворона устремились за ним. Мира наблюдала, как он уходит, щеки ее покраснели от холода, из ноздрей вылетали облачка пара. Она натянула капюшон обратно, толкнула лося локтем, и их поход продолжился. Они не прошли и двадцати ярдов, когда она обернулась, посмотрела назад и произнесла:

— Люди, говорит он. Какие люди? Он имел в виду одичалых? Почему не стал говорить?

— Он сказал, что сам займется ими, — ответил Бран.

— Он сказал, да. Еще он говорил, что приведет нас к трехглазой вороне. Готова поклясться, что реку, через которую мы переправились сегодня утром, мы уже переходили четыре дня назад. Мы ходим кругами.

— Реки поворачивают и петляют, — ответил Бран неуверенно, — а когда на пути встречаются озера и холмы, приходится идти в обход.

— Мы слишком много ходим в обход, — настаивала Мира, — и у него слишком много секретов. Мне это не нравится. Он мне не нравится. Я ему не доверяю. Одни его руки чего стоят. Он прячет лицо и не говорит своего имени. Кто он? Что он? Кто угодно может надеть черный плащ. Кто угодно и что угодно. Он не ест, не пьет, кажется, он даже не чувствует холода.

Это правда. Бран боялся говорить об этом, но он заметил. Каждый раз, когда они останавливались на ночлег, он, Ходор и Риды жались друг к другу, чтобы согреться, а Странник тем временем держался в стороне. Иногда Холодные Руки закрывал глаза, но Бран не думал, что тот спал. И было кое-что еще...

— Шарф, — Бран тревожно осмотрелся, но воронов не было видно. Все большие черные птицы покинули их вместе со Странником. Никто не подслушивал. Но он все равно понизил голос. — Этот шарф у него вокруг рта, на нем никогда не бывает инея, как на бороде Ходора. Даже когда он говорит.

Мира внимательно посмотрела на него:

— Ты прав. Мы никогда не видели его дыхания, так ведь?

— Так, — белое облачко сопровождало каждый «ходор» Ходора. Когда Жойен или его сестра говорили, их дыхание тоже было видно. Даже вокруг морды лося клубился теплый туман.

— Если он не дышит...

Бран вспомнил сказки Старой Нэн, которые та рассказывала ему, когда он был маленьким. «За Стеной живут чудовища, великаны и вурдалаки, крадутся тени и ходят мертвецы, — говорила она, укрывая его колючим шерстяным одеялом, — но они не смогут пройти, пока стоит Стена и стражи Ночного Дозора на посту. Поэтому спи, мой маленький Брандон, дитя мое, и пусть тебе снятся сладкие сны. Здесь нет чудовищ». Странник носит черные одежды Ночного Дозора, но вдруг он вообще не человек? Что если он какое-нибудь чудовище, ведущее их к другим чудовищам на съедение?

— Странник спас Сэма и девушку от мертвяков, — нерешительно сказал Бран, — и он ведет меня к трехглазой вороне.

— Почему трехглазая ворона не может прийти к нам? Почему он не мог встретить нас у Стены? Ведь у ворон есть крылья. Мой брат слабеет день ото дня. Сколько мы еще протянем?

Жойен закашлял:

— Столько, сколько понадобится, чтобы добраться.

Вскоре они увидели озеро, как и обещал Странник, и повернули на север, как он им предложил. Это было несложно.

Вода замерзла, а снег валил столько дней, что Бран потерял им счет. Озеро превратилось в огромную белую пустыню. Там, где кочковатая земля граничила с ровным льдом, идти, не сбиваясь, вдоль берега озера было легко, а вот там, где ветер намел снег гребнями, не всегда можно было точно сказать, где кончался берег и начиналось озеро. Они рассчитывали ориентироваться по деревьям, но на озере было множество лесистых островков, в то же время много где вдоль берега не росло ни деревца.

Лось сам выбирал себе путь, независимо от пожеланий Миры и Жойена у него на спине. В основном он держался под деревьями, но там, где берег изгибался к западу, он срезал по льду озера, грудью прокладывая себе путь через заносы высотой с Брана, и лед хрустел под его копытами. На открытых участках ветер был сильнее — ледяной северный ветер, завывающий над озером, пробирающийся под шерсть и кожу и заставляющий трястись от холода. Когда ветер дул в лицо, в глаза забивался снег, и они почти ничего не видели.

Тянулись часы, вокруг царило безмолвие. Впереди под деревьями заскользили тени, сумрак тянул к ним свои длинные пальцы. Они забрались далеко на север, темнело здесь рано. Брана это пугало. Каждый день становился короче предыдущего, и если дни были просто холодными, то ночи превращались в настоящий ледяной кошмар.

Мира снова остановилась:

— Мы должны были уже дойти до деревни, — ее голос звучал тихо и странно.

— Мы не могли пройти ее? — спросил Бран.

— Надеюсь, нет. Нам нужно найти укрытие до наступления темноты.

Она была права. Губы Жойена посинели, а щеки Миры стали темно-красными. У самого Брана лицо онемело. Борода Ходора превратилась в кусок льда. Снег облеплял его ноги почти до колен, и Бран не раз чувствовал, как тот пошатывается. Не было никого сильнее Ходора, никого. И если уж его покидали силы...

— Лето может найти деревню, — внезапно сказал Бран, его слова повисли в воздухе туманными облачками. Он не стал ждать ответа Миры, а закрыл глаза и позволил разуму покинуть искалеченное тело.

Когда он скользнул в шкуру Лето, мертвый лес внезапно наполнился жизнью. Там, где только что царила тишина, он услышал ветер, шумящий в кронах деревьев, дыхание Ходора, лося, скребущего землю в поисках корма. Нос вдыхал знакомые ароматы: влажная листва и мертвая трава, гниющая в кустах беличья тушка, кислая вонь человеческого пота, мускусный запах лося. Еда. Мясо. Лось почувствовал его интерес. Он настороженно повернул голову к лютоволку и опустил огромные рога.

Он не добыча, прошептал мальчик зверю, с которым делил тело. Оставь его. Беги.

И Лето побежал. Он понесся через озеро, фонтанчики снега вздымались там, где ступали его лапы. Деревья стояли плечом к плечу, как солдаты в боевом порядке, укутанные снежными плащами. Лютоволк спешил через корни и камни, через сугробы лежалого снега, и наст трещал под его весом. Лапы его намокли и закоченели. Следующий холм порос соснами и острый запах сосновой хвои наполнял воздух. Когда он добрался до вершины холма, он закружился, принюхиваясь, потом поднял голову и взвыл.

Он учуял запах. Человеческий запах.

Пепел, подумал Бран, старый и слабый запах, но это пахнет пеплом. Он узнал запах горелого дерева, сажи и древесного угля. Кострище.

Он отряхнул снег с морды. Ветер был порывистым, и идти на запах было не так легко. Волк тыркался то туда, то сюда, принюхиваясь. Вокруг были груды снега и высокие деревья, облаченные в белое. Волк свесил язык, пробуя морозный воздух на вкус, его дыхание рождало облака тумана, снежинки таяли у него на языке. Когда он припустил, взяв след, Ходор тотчас неуклюже побрел за ним. Лось никак не мог определиться, поэтому Бран с неохотой вернулся в свое тело и сказал:

— Туда. Идите за Лето. Я взял след.

Когда серебристый свет молодой луны начал просачиваться сквозь облака, они наконец наткнулись на деревню у озера. Они чуть было не прошли мимо, не заметив ее. С озера деревня ничем не отличалась от прогалин, которых вдоль берега они видели дюжины. Похороненные под слоем снега круглые каменные дома легко могли оказаться валунами, пригорками или упавшими деревьями вроде того бурелома, который Жойен принял за постройку накануне — они начали рыть снег и только тогда поняли свою ошибку, не обнаружив ничего, кроме сломанных веток и гнилых бревен.

Деревня была пуста, жившие здесь одичалые покинули ее, как и все остальные деревни, которые они встречали на своем пути. Многие были сожжены, словно их жители хотели исключить всякую возможность вернуться, но эта деревушка избежала огня. Под снегом они обнаружили десяток хижин и дом для собраний с покрытой дерном крышей и толстыми стенами из грубо обработанных бревен.

— По крайне мере, мы будем укрыты от ветра, — сказал Бран.

— Ходор, — сказал Ходор.

Мира соскользнула со спины лося. Они с братом помогли вытащить Брана из плетеной корзины.

— Может, одичалые оставили что-нибудь из еды, — предположила она.

Но надежда оказалась напрасной. В большом доме они обнаружили пепелище, плотно утрамбованный земляной пол и пробирающий до костей холод. Но по крайней мере у них была крыша над головой и бревенчатые стены, которые защищали от ветра. Неподалеку тек ручей, покрытый тонкой ледяной коркой. Лосю пришлось разбить ее копытом, чтобы напиться. Как только Бран, Жойен и Ходор устроились, Мира сходила и принесла им несколько кусочков, которые они запихнули в рот. Вода от растаявшего льда получалась такой холодной, что Брана передернуло.

Лето не вошел внутрь. Бран ощущал голод большого волка, тень его собственного голода.

— Пойди поохоться, — сказал он ему, — только не трогай лося.

Какая-то часть его тоже хотела поохотиться. Возможно, позже.

На ужин была горсть желудей, измельченных и перетертых в кашицу, такую горькую, что Бран едва не подавился, стараясь ее проглотить. Жойен Рид к ней даже не притронулся. Младше и слабее сестры, он с каждым днем терял силы.

— Жойен, ты должен поесть, — сказала ему Мира.

— Позже. Мне просто нужно отдохнуть, — слабо улыбнулся Жойен. — Сегодня я не умру, сестра. Обещаю.

— Ты едва не упал с лося.

— Едва. Я замерз и голоден, вот и все.

— Тогда поешь.

— Толченых желудей? У меня болит живот, от них будет только хуже. Оставь меня, сестра. Мне приснится жареный цыпленок.

— Сны не накормят тебя. Даже зеленые сны.

— Наши сны пока еще при нас.

И это все, что у нас осталось. Последние запасы съестного, которое они взяли с собой с юга, закончились еще десять дней назад. С тех пор голод не покидал их ни днем, ни ночью. Даже для Лета не находилось добычи в этом лесу. Они питались толчеными желудями и сырой рыбой. В лесу было множество замерзших ручьев и черных ледяных озер, а Мира добывала рыбу своей трехзубой острогой так же искусно, как большинство рыболовов, вооруженных леской и крючками. Порой ее губы были синими от холода, когда она возвращалась с добычей, извивающейся на зубьях остроги. Однако прошло уже три дня с тех пор, как Мира в последний раз поймала рыбу. Желудок Брана был так пуст, будто прошло три года.

Когда они закончили давиться скудным ужином, Мира, прислонившись к стене, начала точить кинжал оселком. Ходор примостился возле входа, раскачиваясь на корточках и бормоча: «Ходор, ходор, ходор».

Бран закрыл глаза. Они так замерзли, что разговаривать не хотелось, а разжечь огонь они не решались. Холодные Руки предостерегал их против этого. «Эти леса не такие безжизненные, как вы думаете, — сказал он. — Вы даже не представляете себе, что может явиться к вам на свет из темноты». От воспоминания он вздрогнул, несмотря на тепло Ходора, сидевшего рядом.

Сон все не шел к нему, да и не мог прийти. Вместо него был ветер, пронизывающий холод, лунный свет на снегу и костер. Он снова вернулся в Лето и был за многие мили отсюда, там, где ночь была пронизана запахом крови. Запах был сильным. Кого-то убили, совсем недалеко. Мясо еще не успело остыть. Голод просыпался в нем, и слюна наполняла пасть. Не лось. Не олень. Не это.

Лютоволк двинулся к мясу, тощей серой тенью он скользил от дерева к дереву, сквозь озерца лунного света и через холмы снега. Вокруг него, меняя направление, бушевал ветер. Он потерял след, нашел, снова потерял. Он пытался снова уловить запах, когда далекий звук заставил его навострить уши.

Волк, сразу понял он. Лето крался к источнику звука, теперь он был осторожен. Вскоре он вновь учуял кровь, но на этот раз были и другие запахи: моча, мертвые шкуры, птичий помет, перья и волк, волк, волк. Стая. Ему придется сражаться за свою добычу.

Они тоже его учуяли. Когда он вышел из тьмы под деревьями на залитую кровью поляну, они наблюдали за ним. Самка жевала кожаный сапог, в котором все еще оставалось полноги, но выронила его при приближении Лето. Вожак стаи, старый самец с седой мордой и бельмом на глазу, вышел навстречу ему, рыча и оскалив клыки. Молодой самец позади него тоже скалил зубы.

Бледно-желтые глаза лютоволка жадно исследовали окружение. На ветви кустов намотано гнездо из кишок. Дымится распоротый живот, наполняя воздух ароматами крови и мяса. Голова невидяще смотрит на двурогий месяц, щеки разорваны и обглоданы до самых костей, пустые глазницы, шея оканчивается огрызком. Лужа замерзшей крови сверкает красным и черным.

Люди. Весь мир воняет ими. Живых, их было столько, сколько пальцев на человеческой лапе, но теперь их не было совсем. Мертвы. Убиты. Мясо. Когда-то они были в плащах и капюшонах, но волки разорвали их одежду в клочки, в исступлении добираясь до плоти. У тех из них, у кого еще сохранились лица, были густые бороды, покрытые коркой льда и замерзшими соплями. Падающий снег уже начал укутывать саваном их останки, он выглядел особенно бледным на фоне потрепанных черных плащей и штанов. Черных.

За многие мили от этого места во сне беспокойно повернулся мальчик.

Черное. Ночной Дозор. Они из Ночного Дозора.

Лютоволку было все равно. Они были мясом. Он был голоден.

Глаза трех волков светились желтым. Лютоволк, раздувая ноздри, повел головой из стороны в сторону и с рыком оскалил клыки. Молодой самец отступил назад. Лютоволк чуял запах страха, исходивший от него. Это хвост вожака, понял он. А вот одноглазый волк ответил рычанием и двинулся к нему, чтобы преградить путь. Вожак. И не боится, хотя я в два раза крупнее.

Их глаза встретились.

Варг!

Потом двое сцепились, волк и лютоволк, и размышлять было некогда. Мир сузился до зубов и когтей, они катались, вились волчком, бросались друг на друга, и снег летел во все стороны. Остальные волки рычали и клацали зубами вокруг них. Его челюсти сомкнулись на грубом мехе, скользком от инея, на лапе, худой, как сухая ветка, но одноглазый волк цапнул его за живот, высвободился, перекатился и кинулся на него. Желтые клыки щелкнули вблизи от его глотки, но лютоволк стряхнул с себя старого серого кузена так легко, как если бы тот был крысой, затем метнулся и сбил его с ног. Перекатываясь, грызя и пиная друг дружку, они дрались, пока оба не устали и свежая кровь не забрызгала снег вокруг них. Но в конце концов старый одноглазый волк лег на землю и обнажил живот. Лютоволк клацнул челюстями еще пару раз, принюхался к его заду, потом задрал над ним лапу.

Несколько щелчков клыками и предупреждающее рычание — самка и хвост тоже сдались. Стая была его.

И добыча тоже. Принюхиваясь, он переходил от человека к человеку, пока не остановился возле самого крупного, безликого мертвеца, сжимавшего в одной руке черное железо. Второй кисти не было, ее оторвали до запястья, кость торчала из кожаного рукава. Кровь текла из перерезанного горла ленивой широкой струей. Волк сначала полакал ее, потом облизал безглазое лицо, то, что осталось от носа и щек, наконец, погрузил морду в шею покойника и разорвал ее, отхватив кусок нежного мяса. Никогда еще плоть не казалась ему такой вкусной.

Когда он закончил, он перешел к следующему, жадно вырывая самые лакомые куски и из этого тела. Вороны наблюдали за ним с ветвей деревьев, темноглазые и безмолвные, вокруг них падал снег. Другим волкам достались объедки: старый самец ел первым, затем самка, затем хвост. Теперь они принадлежали ему. Они были стаей.

Нет, прошептал мальчик, у нас другая стая. Леди мертва и, может быть, Серый Ветер тоже, но где-то все еще есть Лохматый Песик, Нимерия и Призрак. Помнишь Призрака?

Падающий снег и пирующие волки начали тускнеть. Тепло ударило ему в лицо, мягкое, как поцелуй матери. Огонь, подумал он, дым. В носу защипало от запаха жареного мяса. А потом лес исчез, и он снова сидел в доме, опять в своем сломанном теле, и смотрел на пламя. Мира Рид переворачивала над огнем кусок сырого мяса, которое покрывалось корочкой и шипело.

— Как раз вовремя, — сказала она.

Бран потер глаза тыльной стороной ладони и отполз назад к стене, чтобы сесть.

— Ты едва не проспал ужин. Странник поймал свинью.

Позади нее Ходор вгрызался в кусок горячего поджаристого мяса, кровь и жир стекали по его бороде. Дым сочился между пальцев.

— Ходор, — бормотал он между укусами, — ходор, ходор.

Меч лежал на земляном полу рядом с ним. Жойен Рид понемногу отщипывал от своей порции, дюжину раз пережевывая каждый кусочек мяса, прежде чем проглотить его.

Странник убил свинью. Холодные Руки стоял у двери, на руке его сидел ворон, оба смотрели на огонь. Блеск пламени отражался в четырех черных глазах. Он не ест, вспомнил Бран, и он боится огня.

— Ты говорил — никакого огня, — напомнил он страннику.

— Стены вокруг нас скрывают свет, да и рассвет близок. Скоро мы тронемся в путь.

— Что случилось с людьми? С нашими врагами, что были позади?

— Они вас не побеспокоят.

— Кто это был? Одичалые?

Мира перевернула мясо, чтобы поджарить другую сторону. Ходор жевал и глотал, радостно бормоча себе под нос. Только Жойен, казалось, понимал, что происходит, а Холодные Руки повернулся и пристально посмотрел на Брана.

— Это были враги.

Люди Ночного Дозора.

— Ты убил их. Ты и вороны. Их лица были изуродованы, у них не было глаз, — Холодные Руки не стал отрицать. — Они были твоими братьями. Я видел. Волки разорвали их одежду, но я смог разглядеть. Их плащи были черными. Как твои руки. — Холодные Руки ничего не ответил. — Кто ты? Почему у тебя черные руки?

Странник смотрел на свои руки, словно видел их в первый раз:

— Когда сердце останавливается, вся кровь, какая есть в человеке, стекает в конечности, где густеет и застывает, — его голос дрожал, слабый и изможденный, как и он сам. — Руки и ноги его распухают и становятся черными, как кровяная колбаса. А туловище становится белым, как молоко.

Мира Рид встала, держа наперевес лягушачью острогу, на которой все еще был наколот кусок дымящегося мяса:

— Покажи нам свое лицо.

Разведчик не шелохнулся, чтобы исполнить приказ.

— Он мертв, — Бран почувствовал вкус желчи во рту. — Мира, он нечто неживое. Чудовища не могут пройти, пока стоит Стена и стражи Ночного Дозора на посту, так говорила Старая Нэн. Он пришел к Стене, чтобы встретить нас там, но он не мог ее перейти. Вместо себя он послал Сэма с той одичалой.

Затянутая в перчатку рука Миры сжалась вокруг древка остроги:

— Кто послал тебя? Кто такая эта трехглазая ворона?

— Друг. Сновидец, чародей, называйте, как хотите. Последний из зеленых провидцев.

Деревянная дверь дома с треском распахнулась. Снаружи завывал ветер, темный, заунывный. Деревья были облеплены каркающими воронами. Холодные Руки не двинулся с места.

— Чудовище, — сказал Бран.

Странник смотрел на Брана, будто других не существовало.

— Твое чудовище, Брандон Старк.

— Твое, — повторил ворон, сидевший у него на плече. На улице вороны, рассевшиеся на деревьях, подхватили его крик, и ночной лес наполнился песней убийцы: «Твое, твое, твое».

— Жойен, ты это видел во сне? — спросила брата Мира. — Кто он? Что он? Что нам теперь делать?

— Идти дальше со странником, — ответил Жойен. — Мы забрались слишком далеко, чтобы повернуть назад, Мира. Мы не переживем дорогу обратно к Стене. Мы идем дальше с чудовищем Брана или мы обречены.

Filed under // БРАН

Aug 15

ТИРИОН

Они покинули Пентос через Рассветные ворота, хотя Тирион Ланнистер так и не увидел рассвет.

— Все пройдет так, будто ты никогда не бывал в Пентосе, мой маленький друг, — пообещал магистр Иллирио, когда задернул фиолетовые бархатные шторы паланкина.

— Никто не должен видеть твоего отъезда из города, как никто не видел и прибытия.

— Ни одна живая душа, кроме моряков, которые запихнули меня в бочку, юнги, который убирал за мной, девушки, которую ты послал чтобы согревать мне постель и той вероломной веснушчатой прачки. Ах, да! И твои стражники. Если только ты не извлек их ум вместе с яйцами, то они прекрасно понимают, что ты тут не один.

Паланкин был подвешен между восьмью отборными гигантскими лошадьми на крепких кожаных ремнях. Четыре евнуха шагали рядом, по двое с каждой стороны, а другие тяжело плелись сзади, охраняя обозы с вещами.

— Безупречные не сплетничают, — уверил его Иллирио. — А галера, которая доставила тебя сюда, уже на пути в Асшай. Пройдет два года прежде, чем она вернется, если позволит море. Что касается моих слуг, то они меня любят. Никто из них не предаст меня.

Лелей эту мысль, мой толстый друг. Однажды мы высечем эти слова на твоей крипте.

— Нам стоило уплыть на той галере, — сказал карлик. — Самый быстрый путь до Волантиса — морем.

— Морем рискованно, — ответил Иллирио, — осень — сезон штормов, и пираты все еще устраивают свои логова на Ступенях и осмеливаются грабить честных людей. Никогда не пожелал бы своему маленькому другу попасть в их лапы.

— На Ройне тоже бывают пираты.

— Речные пираты, — торговец сыром зевнул, прикрывшись ладонью. — Тараканьи капитаны, носящиеся с крошками.

— Еще болтают о каменных людях.

— Они действительно существуют, эти проклятые богами бедняги. Но зачем говорить о таких вещах? Этот день слишком хорош для подобных бесед. Скоро мы доберемся до Ройны, и там ты избавишься от Иллирио и его огромного живота. До тех пор давай выпьем и вздремнем. У нас прекрасное вино и закуски, которыми пока можно насладиться. Зачем обсуждать болезни и смерть?

Действительно, зачем? Тирион снова услышал щелчок арбалета и задумался. Паланкин колыхался из стороны в сторону успокаивающим движением, и он почувствовал себя ребенком, убаюканным материнскими руками. Хотя я даже не знаю, как это может быть. Шелковые подушки набитые гусиным пухом ласкали его щеки. Фиолетовые бархатные стены были подвернуты кверху, создавая крышу, и внутри было приятное тепло, несмотря на осеннюю прохладу снаружи.

Упряжь мулов, плетущаяся позади них, везла сундуки, бочки и корзины с разнообразными деликатесами, чтобы уберечь сырного лорда от недоедания. Утром они перекусили пряными колбасками, запивая их темным пивом из высушенного на огне солода. Желе из угря и дорнийское красное составили им компанию за обедом. Вечером была нарезанная ломтиками ветчина, вареные яйца и жареные жаворонки, фаршированные чесноком и луком, со светлым пивом и мирийским огненным вином, чтобы помочь пищеварению. Однако паланкин двигался медленно, чтобы обеспечить максимальное удобство, и карлик вскоре принялся сгорать от нетерпения.

— Сколько дней пройдет, прежде чем мы достигнем реки? — спросил он Иллирио этим вечером. — При таком темпе драконы вашей королевы будут больше, чем у Эйегона, когда я их наконец увижу.

— Будем надеяться, что так оно и будет. Большой дракон внушает больше страха чем маленький, — магистр пожал плечами. — Несмотря на то, что я был бы счастлив лично пригласить королеву Дейенерис в Волантис, я вынужден положиться в этом на тебя и Грифа. Я смогу лучше послужить ей в Пентосе, разглаживая путь для ее возвращения. Ну, а пока я с тобой... старый толстый человек может позволить себе удобства, не правда ли? Давай, выпей чашу вина.

— Скажи мне, — произнес Тирион, после того как выпил. — Какое дело магистру Пентоса до того, кто носит корону в Вестеросе? Какова ваша выгода в этом предприятии, милорд?

Толстяк стер жир с губ.

— Я старик и устал от этого мира с его предательством. Разве это так странно, что я хочу сделать что-нибудь хорошее, прежде чем мои дни завершатся, помочь милой молодой девушке вернуть себе то, что принадлежит ей по праву?

В следующий раз ты предложишь мне волшебные доспехи и дворец в Валирии.

— Если Дейенерис лишь милая молодая девушка, то Железный Трон порежет ее на милые молодые кусочки.

— Не бойся, мой маленький друг. Кровь Эйегона Дракона течет в ее жилах.

Наряду с кровью Эйегона Недостойного, Мейегора Жестокого, и Бейелора Благоглупого.

— Расскажи мне о ней.

Толстяк задумался с грустным видом:

— Дейенерис была наполовину ребенком, когда попала ко мне, но более прекрасна, чем даже моя вторая жена, столь прелестна, что у меня было искушение оставить ее себе. Такие ужасные, потаенные мысли. Однако я знал, что не получу большой радости от связи с ней. Вместо этого я вызвал девушку, согревающую мне постель и яростно трахал ее до тех пор, пока безумие не схлынуло. Сказать по правде, я не думал, что Дейенерис долго продержится среди коневодов.

— Но это не помешало тебе продать ее кхалу Дрого...

— Дотракийцы не продают и не покупают. Правильнее будет сказать, что старший брат Визерис подарил девочку Дрого, чтобы завоевать дружбу кхала. Тщеславный паренек, и жадный. Визерис вожделел отцовский трон, но и Дейенерис тоже, и совсем не хотел отдавать ее. В ночь перед свадьбой он пытался проникнуть к ней в постель, утверждая, что если он не может получить ее руку, то, по крайней мере, получит девственность. Если бы я не принял меры предосторожности, разместив охранников у дверей в спальню, Визерис мог перечеркнуть годы планов.

— Он кажется полным идиотом.

— Визерис был сыном Эйериса Безумного, только и всего. Дейенерис... Дейенерис совершенно другая, — он запихнул в рот жареного жаворонка и смачно захрустел косточками. — Испуганное дитя, нашедшее приют в моем доме, погибло в Дотракийском море и возродилось в огне и крови. Эта новая королева драконов — истинный Таргариен. Когда я послал за ней корабли, она повернула к Заливу Работорговцев. За короткий промежуток времени она захватила Астапор, поставила на колени Юнкай и разграбила Миэрин. Мантарис будет следующим, если она пойдет на запад вдоль старых валирийских дорог. Если же она пойдет морем, что ж... ее флот обязательно будет пополнять припасы в Волантисе.

— По земле или по морю, но между Миэрином и Волантисом много лиг, — заметил Тирион.

— Пятьсот пятьдесят по прямой, как летит дракон. Через пустыни, горы, болота и населенные демонами руины. Многие погибнут, но те, кто выживут, станут сильнее к тому времени, когда достигнут Волантиса... где найдут тебя и Грифа, ожидающих их со свежими силами и достаточным количеством кораблей, чтобы переправить всех по морю в Вестерос.

Тирион взвесил все то, что он знал о Волантисе, самом старом и самом гордом из девяти Вольных Городов. Что-то здесь было не так. Даже имея в распоряжении только половину носа, он чуял это:

— Говорят, что у каждого свободного человека в Волантисе есть пять рабов. Зачем триархам города помогать королеве, которая уничтожает работорговлю? — обратился он к Иллирио. — Кстати, и зачем тебе это делать? Работорговля, может, и запрещена законами Пентоса, но ты все же держишь палец на жиле этого предприятия, а то и всю лапу. Однако ты сговариваешься с королевой драконов, а не против нее. Почему? Что ты надеешься получить от королевы Дейенерис?

— Ты снова об этом? Однако ты настойчивый, коротышка, — Иллирио расхохотался и хлопнул себя по животу. — Как хочешь. Король-попрошайка клялся, что я буду его мастером над монетой и лордом к тому же. Когда он наденет свою золотую корону, я смогу выбрать любой замок... даже Утес Кастерли, если захочу.

Тирион фыркнул, и вино брызнуло из обрубка, который раньше был его носом:

— Мой отец был бы счастлив услышать об этом.

— У твоего отца не было повода для беспокойства. Зачем мне Утес? Мое поместье достаточно большое для любого человека и гораздо удобнее твоих наполненных сквозняками вестеросских замков. Однако должность мастера над монетой... — толстяк очистил еще одно яйцо. — Люблю монеты. Есть ли звук слаще, чем звон золотых?

Есть, вопли сестрички.

— А ты уверен, что Дейенерис выполнит обещания своего брата?

— Или выполнит, или не выполнит, — Иллирио откусил половину яйца. — Я уже говорил тебе, мой маленький друг: далеко не все, что делается, делается корысти ради. Верь во что хочешь, но даже у толстых старых дураков вроде меня есть друзья и долги перед ними, требующие оплаты.

Лжец, подумал Тирион, что-то в этом рискованном предприятии для тебя ценнее, чем монеты и замки.

— В наши дни встретишь немного людей, ценящих дружбу превыше золота.

— Чистая правда, — сказал толстяк, не заметив иронии.

— Как получилось, что Паук стал тебе так дорог?

— Мы росли вместе, два зеленых юнца в Пентосе.

— Варис родом из Мира.

— Да, оттуда. Я встретился с ним вскоре после его приезда, чуть опередив работорговцев. Днем он спал в сточных трубах, ночью бродил по крышам, как кошка. Я был почти нищим: наемный убийца в грязных шелках, живущий своим клинком. Ты, вероятно, заметил ту статую в моем бассейне? Ее вытесал Пито Маланон, когда мне было шестнадцать. Прекрасная вещь, хотя теперь я плачу, глядя на нее.

— Возраст делает нас развалинами. Я до сих пор оплакиваю свой нос. Но Варис...

— В Мире он был принцем воров, пока вор-соперник не донес на него. В Пентосе из-за акцента ему трудно было оставаться незамеченным, а когда прознали, что он евнух, то стали презирать и бить. Возможно, я никогда не узнаю, почему он выбрал именно меня себе в защитники, но мы пришли к соглашению. Варис шпионил за мелкими ворами и забирал добычу. Я предлагал помощь их жертвам и обещал вернуть ценности за определенную плату. Вскоре все в городе знали, что если их обворовали, надо обратиться ко мне, а грабители и карманники вовсю разыскивали Вариса... одна половина — чтобы перерезать ему глотку, другая — чтобы продать краденое. Мы оба разбогатели, но стали еще богаче, когда Варис обучил своих мышек.

— В Королевской Гавани он держал «пташек».

— «Мышки», так мы их называли тогда. Старые воры были дураками, думающими не дальше обмена своей добычи на вино. Варис предпочитал мальчиков-сирот и маленьких девочек. Он выбирал самых мелких, быстрых и тихих, учил их взбираться на стены и проникать в дымоходы. Еще он научил их читать. Мы оставили золото и камешки обычным ворам. Вместо этого наши мышки брали письма, книги, карты... читали и возвращали на место. «Секреты дороже серебра и сапфиров», — говорил Варис. Именно так. Я стал настолько уважаемым, что двоюродный брат принца Пентоса разрешил мне жениться на его юной дочери; в то же время слухи о талантах некоего евнуха пересекли Узкое море и достигли ушей некоего короля. Очень нервного короля, не доверявшего ни своему сыну, ни жене, ни Деснице — другу юности, ставшему высокомерным и горделивым. Я полагаю, продолжение этой истории тебе известно, не так ли?

— Более-менее, — признал Тирион. — Теперь я вижу, что ты нечто большее, чем обычный торговец сыром.

— Ты очень добр, мой маленький друг. А со своей стороны я вижу, что ты и в самом деле настолько смышленый, как утверждал Варис, — он улыбнулся, показав кривые желтые зубы, и приказал принести еще один кувшин мирийского белого.

Когда магистр задремал с кувшином вина у локтя, Тирион прокрался через подушки, освободил вино из его мясистой тюрьмы и налил себе чашу. Он осушил ее, зевнул и наполнил вновь. Если я выпью достаточно огненного вина, сказал он себе, может быть, мне приснятся драконы.

Когда он еще был одиноким ребенком в глубинах Утеса Кастерли, то часто грезил о полетах на драконах в ночи, представляя себя каким-нибудь пропавшим таргариенским принцем или валирийским повелителем драконов, парящим над полями и горами. Однажды, когда его дядья спросили, что подарить ему на именины, он попросил дракона. «Он необязательно должен быть большим. Можно маленького, как я.» Его дядя Герион думал, что это самое смешное, что он когда-либо слышал, но дядя Тигетт сказал: «Последний дракон умер сто лет назад, парень». Это казалось таким чудовищно несправедливым, что в ту ночь мальчик плакал, пока не уснул.

Однако, если верить сырному лорду, у дочери Безумного Короля вылупилось три живых дракона. На два больше, чем нужно даже Таргариену. Тириону почти сожалел, что убил своего отца. Он с удовольствием посмотрел бы на лицо лорда Тайвина, когда тот узнал бы о движущейся на Вестерос таргариенской королеве с тремя драконами при поддержке евнуха-интригана и сырного лорда размером с половину Утеса Кастерли.

Карлик так набил свое брюхо, что вынужден был расстегнуть пояс и ослабить тесьму на штанах. В детской одежде, которую напялил на него магистр, он чувствовал себя десятифунтовой колбасой в пятифунтовой оболочке. Если мы будем каждый день столько жрать, то я стану размером с Иллирио, прежде чем увижу эту королеву драконов. Снаружи уже наступила ночь. Да и внутри было темно. Тирион слышал, как храпит Иллирио, как скрипят кожаные ремни, как размеренно цокают подкованные железом копыта по твердой валирийской дороге, но его сердце прислушивалось к звуку рассекающих воздух кожистых крыльев.

Когда он проснулся, уже рассвело. Лошади едва двигались, паланкин поскрипывал и раскачивался между ними. Тирион отодвинул занавеску на дюйм и выглянул наружу, но там было не на что смотреть, кроме желтых полей, облетевших бурых вязов и самой дороги — прямого, как стрела, тракта, уходящего в горизонт. Он читал о валирийских дорогах, но эта была первой, которую он видел. Власть Валирии распространялась вплоть до Драконьего Камня, но никогда на сам Вестерос. Довольно странно. Драконий Камень — это всего лишь скала. Основные богатства лежали далеко на западе, но ведь у них были драконы. Разумеется, они должны были знать, что все ценное — там.

Прошлым вечером он выпил слишком много: голова раскалывалась и даже мягкое покачивание носилок вызывало тошноту. Хотя он ни разу не пожаловался, его страдания не укрылись от Иллирио Мопатиса:

— Давай, выпей со мной, — сказал толстяк. — Как говорится, «чешуйка от дракона, который тебя поджарил».

Он налил из графина ежевичного вина, настолько сладкого, что оно привлекало мух сильнее, чем мед. Тирион согнал их тыльной стороной ладони и сделал большой глоток. Вкус вина был настолько приторным, что он постарался как можно быстрее проглотить его. Однако вторая чаша пошла легче. Но даже вино не разбудило в нем аппетита, поэтому, когда Иллирио предложил ежевику со сливками, он лишь отмахнулся.

— Мне приснилась королева, — сказал он. — Я стоял перед ней на коленях и клялся в верности, но она перепутала меня с моим братом Джейме и скормила своим драконам.

— Будем надеяться, что этот сон не окажется пророческим. Ты ловкий бес, как и говорил Варис, а Дейенерис понадобятся способные люди рядом с ней. Сир Барристан — доблестный рыцарь и преданный, но, думаю, что никто никогда не назвал бы его хитрым.

— Рыцари знают только один способ решить проблему: они опускают копья и атакуют. У карликов другой взгляд на мир. Однако, как же ты? Ты ведь и сам умный человек.

— Ты мне льстишь, — отмахнулся Иллирио. — Увы, я не создан для путешествий, так что я пошлю тебя к Дейенерис вместо себя. Ты оказал Ее Величеству огромную услугу, когда убил отца, и я надеюсь, сделаешь для нее еще больше. Дейенерис не так глупа, как ее брат. Она найдет тебе применение.

В качестве растопки? подумал Тирион и любезно улыбнулся.

Они меняли лошадей только трижды в тот день, но останавливались через каждые полчаса, чтобы Иллирио мог совершить героический спуск с паланкина и самостоятельно отлить. Наш сырный лорд размером со слона, но мочевой пузырь у него как арахис, размышлял карлик. Во время одной из остановок он решил рассмотреть дорогу. Тирион знал, что он найдет: не утрамбованную землю, кирпичи или булыжник, но полосу расплавленного камня, на полфута возвышающуюся над землей, чтобы дожди и талый снег могли стекать на обочину. В отличие от жалких тропинок, которые назывались дорогами в Семи Королевствах, валирийские дороги были достаточно широки, чтобы по ним могли беспрепятственно проехать три фургона в ряд. Они по-прежнему остались неизменными, даже спустя четыре столетия после того, как Рок постиг Валирию. Он попытался найти на ней выбоины или трещины, но обнаружил только свежую кучу навоза, оставленную одной из лошадей.

Навоз напомнил ему о лорде-отце. Ты уже спустился в ад, отец? Славный ледяной ад, откуда ты можешь посмотреть вверх и увидеть, как я помогаю дочери Эйериса Безумного завладеть Железным Троном.

Когда они продолжили движение, Иллирио доел мешочек с жареными каштанами и снова завел речь о королеве драконов:

— Боюсь, наши последние новости о ней устарели. Мы предполагаем, что она уже оставила Миэрин. У нее наконец-то есть своя армия: отряд наемников, дотракийцы и Безупречные. Несомненно, она поведет их на запад, чтобы вернуть трон своего отца, — магистр Иллирио открыл горшочек с улитками в чесноке, понюхал их и улыбнулся. — Будем надеяться, в Волантисе ты получишь последние известия о ней, — сказал он и высосал улитку из раковины. — Драконы и юные девушки непостоянны, так что, возможно, тебе придется менять свои планы. В этом случае Гриф что-нибудь придумает. Хочешь улитку? Чеснок из моего собственного сада.

Я мог бы оседлать улитку и все же ехать быстрее, чем ты со своим паланкином. Тирион взмахом отклонил предложенное угощение.

— Ты доверяешь этому человеку, Грифу? Еще один друг детства?

— Нет. Наемник, как ты бы его назвал, однако рожденный в Вестеросе. Дейенерис нужны люди, достойные ее начинания, — Иллирио поднял руку. — Знаю! Ты думаешь: «У наемников на первом месте золото, а не честь. Этот Гриф продаст меня моей сестре». Вовсе нет. Я доверяю Грифу, как доверял бы брату.

Еще одна смертельная ошибка.

— Ну что ж, тогда я поступлю так же.

— Прямо сейчас Золотые Мечи двигаются по направлению к Волантису. Там они будут ожидать нашу королеву с востока.

Под золотом жесткая сталь.

— Я слышал, что у Золотых Мечей контракт с одним из Вольных Городов.

— Да, с Миром, — ухмыльнулся Иллирио. — Но любые контракты могут быть расторгнуты.

— В сыре гораздо больше денег, чем я себе представлял, — сказал Тирион. — Как тебе это удалось?

Магистр скрестил свои толстые пальцы:

— Некоторые контракты пишутся чернилами, а некоторые — кровью. Большего я сказать не могу.

Карлик задумался об этом. Золотые Мечи, слывшие лучшими из всех вольных отрядов, были основаны сто лет назад Злым Клинком, бастардом Эйегона Недостойного. Когда еще один из Великих Бастардов Эйегона попытался захватить Железный Трон у своего законнорожденного сводного брата, Злой Клинок примкнул к восстанию. Однако Дейемон Черное Пламя погиб на Краснотравном Поле, и восстание вместе с ним. Последователи Черного Дракона, выжившие в битве, но отказавшиеся преклонить колени, бежали через Узкое море, среди них младшие сыновья Дейемона, Злой Клинок, и сотни безземельных лордов и рыцарей, которые вскоре были вынуждены стать наемниками, чтобы заработать на хлеб насущный. Некоторые из них примкнули к Рваному Знамени, некоторые к Младшим Сыновьям или Людям Девы. Увидев, как силы дома Черного Пламени рассеиваются на все четыре стороны, Злой Клинок решил создать Золотые Мечи, чтобы собрать всех изгнанников вместе.

С того времени люди из Золотых Мечей жили и умирали в Спорных Землях, сражаясь за Мир, Лисс или Тирош в их бессмысленных мелких войнах, и мечтали о земле, потерянной их отцами. Они были изгнанниками и сыновьями изгнанников, обездоленными и непрощенными... но все еще грозными бойцами.

— Я восхищен силой твоего убеждения, — сказал Тирион, — но как тебе удалось склонить Золотых Мечей принять сторону нашей очаровательной королевы, ведь они потратили так много времени в своей истории, сражаясь против Таргариенов.

Иллирио отмахнулся от возражения как от мухи:

— Черный или красный, дракон есть дракон. Когда Мейелис-Чудище погиб на Ступенях, мужская ветвь Дома Черного Пламени прервалась, — сырный лорд улыбнулся сквозь свою раздвоенную бороду. — И Дейенерис даст изгоям то, что не смогли дать Злой Клинок и Черное Пламя. Она вернет их домой.

Огнем и мечом. Такой способ возвращения на родину Тирион предпочитал более всего.

— Десять тысяч мечей — роскошный подарок, я признаю это. Ее Величество будет очень довольна.

Магистр скромно кивнул, его щеки затряслись.

— Я бы никогда не осмелился утверждать, что может доставить удовольствие Ее Величеству.

Благоразумно. Тирион знал слишком много о благодарности королей. Почему благодарность королев должна быть другой?

Довольно скоро магистр заснул, оставив Тириона размышлять в одиночестве. Он хотел бы знать, как отнесется Барристан Селми к сражению плечом к плечу с Золотыми Мечами. Во время Войны Девятигрошовых Королей Селми прорубил кровавый проход сквозь их ряды, чтобы убить последнего из самозванцев Черного Пламени. Восстание объединяет странных союзников. И нет ничего более странного, чем этот толстяк и я.

Сырный лорд проснулся, когда они остановились сменить лошадей, и послал за свежей корзиной с лакомствами.

— Как далеко мы продвинулись? — спросил карлик, пока они объедались холодным каплуном с гарниром из моркови, изюма, кусочков лимона и апельсина.

— Это Андалос, мой друг. Земля, откуда пришли ваши андалы. Они захватили ее у волосатых людей, живших тут ранее, родственников волосатых иббенийцев. Сердце древних владений Хугора лежит к северу от нас, но мы пройдем через его южные границы. В Пентосе их называют Плоскоземье. Дальше на восток Бархатные Холмы, откуда мы отправимся.

Андалос. Вера учит, что некогда Семеро бродили по холмам Андалоса как люди.

— Отец протянул руку к небесам и опустил на землю семь звезд, — процитировал Тирион. — И одну за другой он возложил их на чело Хугора с Холма, создав сияющую корону.

Магистр Иллирио взглянул на него с любопытством:

— Я и вообразить себе не мог, что мой маленький друг столь набожен.

Карлик пожал плечами:

— Пережитки детства. Я знал, что рыцарем мне не быть, и решил стать Верховным Септоном. Эта кристальная корона добавляет фут к росту человека. Я штудировал святые книги, молился, пока не стер колени, но эти мои начинания закончились прискорбно. Я достиг определенного возраста и влюбился.

— Девица? Я знаю, как это бывает, — Иллирио засунул правую руку в левый рукав и вытащил серебряный медальон. Внутри него было изображение женщины с большими голубыми глазами и бледно-золотыми волосами с серебром. — Серра. Я нашел ее в лиссенийском публичном доме и взял домой, чтоб согревать мне постель. В итоге я женился на ней. Я, чьей первой женой была кузина принца Пентоса. После этого дворцовые ворота закрылись для меня, но мне было все равно. Ради Серры я заплатил бы и куда большую цену.

— Как она умерла? — Тирион понял, что она умерла; ни один мужчина не отзывался так ласково о женщине, которая бросила его.

— Браавосская торговая галера зашла в Пентос на обратном пути из Нефритового моря. «Сокровище» привезла гвоздику и шафран, гагат и нефрит, алую парчу, зеленый шелк... и серую смерть. Мы убили гребцов, как только они сошли на берег, и сожгли судно, но крысы сползли по веслам и доплыли до пристани. Мор забрал две тысячи жизней, прежде чем все вернулось в свое русло, — магистр Иллирио закрыл медальон. — Я храню ее руки в своей спальне. Они были так нежны...

Тирион подумал о Тише. Он бросил взгляд на поля, по которым когда-то гуляли боги.

— Что за боги могли создать крыс, мор и карликов? — ему пришел на ум другой отрывок из «Семиконечной Звезды»: — «Дева родила ему девочку, гибкую как ива, с глазами, подобными глубоким синим озерам, и Хугор провозгласил ее своей нареченной. Тогда Мать одарила ее плодородием, и Старица предсказала, что она принесет королю сорока четырех могучих сыновей. Воин дал силу их рукам, а Кузнец выковал каждому доспехи из железных пластин».

— Ваш Кузнец, должно быть, был ройнаром, — язвительно заметил Иллирио. — Андалы обучились работе с железом у ройнаров, живших вдоль реки. Это всем известно.

— Но не нашим септонам, — Тирион махнул в сторону полей. — Кто живет на этом вашем Плоскоземье?

— Земледельцы и трудяги, привязанные к земле. Здесь есть сады, фермы, шахты... Некоторые принадлежат мне, но я здесь редкий гость. Зачем мне тратить тут впустую свое время, когда в Пентосе у меня под рукой мириады наслаждений?

— Мириады наслаждений. — И высокие толстые стены. Тирион покрутил вино в чаше. — Мы не видели городов после Пентоса.

— Там руины, — Иллирио махнул цыплячьей ножкой в сторону занавесок. — Лошадники проходят этим путем каждый раз, когда какому-нибудь кхалу взбредет в голову поглазеть на море. Дотракийцы не слишком любят города, об этом знают даже в Вестеросе.

— Напади на один из их кхаласаров и уничтожь его, и ты обнаружишь, что дотракийцы не так уж и быстры в пересечении Ройны.

— Гораздо дешевле откупиться от врагов едой и дарами.

Если бы я подумал принести хорошего сыра на битву на Черноводной, у меня мог бы по-прежнему быть весь мой нос. Лорд Тайвин всегда относился к Вольным Городам с презрением. Золото приносит свою пользу, но войны выигрываются железом.

— Дай золото врагу, и он лишь вернется, чтобы взять еще, всегда говорил мой отец.

— Это тот самый отец, которого ты убил? — Иллирио вышвырнул куриную кость из паланкина. — Наемники не выстоят перед дотракийскими крикунами. Это было доказано в Квохоре.

— Даже твой храбрый Гриф? — ухмыльнулся Тирион.

— Гриф другой. У него есть сын, которого он любит до безумия. Юный Гриф, так зовут мальчика. Не было еще юноши благороднее.

Вино, еда, солнце, покачивание паланкина, жужжание мух — от всего этого Тириона клонило в сон. Он засыпал, просыпался, напивался. Иллирио пил наравне с ним. И лишь когда небо стало темно-багряным, толстяк захрапел.

Этой ночью Тириону Ланнистеру снилась битва, которая обагрила холмы Вестероса кровью. Он был в самом ее центре, даря смерть топором, размером с себя, сражаясь плечом к плечу с Барристаном Смелым и Злым Клинком, в то время как драконы кружили в небе над ними. Во сне у него было две головы, обе безносые. Его отец возглавлял вражеское войско, поэтому он снова убил его. Потом он убил своего брата Джейме, кромсая ему лицо до тех пор, пока оно не превратилось в красное месиво, и смеясь при каждом ударе. Только когда битва закончилась, он понял, что его вторая голова плачет.

Когда он проснулся, его чахлые ноги совсем затекли. Иллирио ел оливки.

— Где мы? — спросил его Тирион.

— Мы еще не покинули Спорные Земли, мой стремительный друг. Скоро дорога приведет нас к Бархатным Горам. Там мы начнем наше восхождение к Гойан Дрое, над Нижней Ройной.

Гойан Дрое был городом ройнаров, пока драконы Валирии не обратили его в пепел. Я путешествую по времени с той же легкостью, что и по дорогам,размышлял Тирион, возвращаясь назад к дням, когда драконы правили миром.

Тирион спал и просыпался, и снова спал, и был ли день или ночь — казалось, не имело значения. Бархатные Горы разочаровали.

— У половины шлюх в Ланниспорте сиськи больше, чем эти горы, — сказал он Иллирио. — Ты должен называть их Бархатные Соски.

Они видели круг из стоящих камней; по словам Иллирио, их воздвигли великаны, а чуть позже — глубокое озеро.

— Здесь находился притон разбойников, которые грабили каждого, проходящего этим путем, — сказал Иллирио. — Говорят, что они до сих пор обитают под водой. Они затаскивают под воду и поглощают тех, кто рыбачит на озере.

Следующим вечером они добрались до огромной валирийской статуи, припавшей к земле у дороги. Это была статуя дракона с женским лицом.

— Королева драконов, — сказал Тирион. — Хорошее предзнаменование.

— Она потеряла своего короля, — Иллирио указал на гладкую каменную плиту на которой некогда стояла вторая статуя; сейчас она поросла мхом и цветущим виноградом, — дотракийцы поставили его на деревянные колеса и увезли в Вейес Дотрак.

Это тоже предзнаменование, подумал Тирион, но уже не такое хорошее. Этой ночью, выпив больше обычного, он внезапно запел:

«Он помчался по улицам городским, ненасытной страстью влеком

Там жила она, его тайный клад, наслажденье его и позор

И он отдал бы замок и цепь свою за улыбку и нежный взор».

Это были все слова, что он знал, не считая припева. Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи. Руки Шаи били его, пока золотые руки впивались ей в горло. Он не помнил, были они горячими или нет. Как только силы оставили ее, удары стали слабее, чем трепетание крыльев мотылька. С каждым оборотом цепи золотые руки впивались еще глубже. Он отдал бы замок и цепь свою за улыбку и нежный взор. Поцеловал ли он ее в последний раз, после ее смерти? Он не помнил... хотя все еще мог воскресить в памяти их первый поцелуй, в палатке на берегу Зеленого Зубца. Какими сладкими были ее губы.

Он также вспомнил первый поцелуй с Тишей. Она не знала, что делать, так же, как и я. Мы продолжали сталкиваться носами, но когда я дотронулся языком до ее языка, она задрожала. Тирион закрыл глаза, попытавшись представить ее лицо, но вместо этого он видел отца, присевшего в туалете с задранным до пояса халатом. «Куда все шлюхи отправляются», — сказал лорд Тайвин и арбалет щелкнул.

Карлик перевернулся, зарывшись половинкой носа глубоко в шелковые подушки. Сон разверзся под ним, как колодец, и он бросился в него, позволив темноте поглотить себя.

Filed under // ТИРИОН

Aug 17

СЛУГА КУПЦА

«Приключение» воняло.

Корабль мог похвастаться шестьюдесятью веслами, единственным парусом и длинным тонким корпусом, сулившим хорошую скорость. Хоть и маленький, но мог бы сгодиться, подумал Квентин, увидев его, но это было до того, как он поднялся на борт и почувствовал запах. Свиньи, мелькнула первая мысль, но после второго вдоха он изменил свое мнение. У свиней более чистый запах. Здесь воняло мочой, тухлым мясом и нечистотами — это было зловоние гниющей плоти, сочащихся язв и загноивших ран, такое ужасное, что заглушало соленый воздух и запах рыбы в порту.

— Меня сейчас вырвет, — сказал он Геррису Дринкуотеру.

Ожидая хозяина корабля, они изнемогали от жары и несущегося с палубы зловония.

— Если капитан пахнет подобно кораблю, то он примет твою рвоту за благовония, — ответил Геррис.

Квентин уже был готов предложить попытать счастья на другом судне, когда, наконец, появился капитан с двумя матросами гнусного вида. Геррис поприветствовал его улыбкой. Хотя на волантийском он говорил хуже Квентина, их затея требовала, чтобы он выступал от их имени. До Деревянного Городка виноторговца изображал Квентин, но этот маскарад раздражал его, поэтому, сменив корабль в Лисе, дорнийцы поменялись ролями. На борту «Жаворонка» Клетус Айронвуд преобразился в купца, а Квентин — в слугу; после убийства Клетуса, в Волантисе роль господина взял на себя Геррис.

Высокий и красивый, с поджарым привлекательным телом, сине-зелеными глазами и волосами песочного цвета, выгоревшими на солнце, Геррис Дринкуотер вел себя с самодовольной уверенностью, граничащей с высокомерием. Казалось, он никогда не смущается, и, даже если он не владел языком, его всегда понимали.

Квентин выглядел жалким по сравнению с ним: крепко сбитый, коротконогий и коренастый, с темными волосами цвета вскопанной земли. У него был слишком высокий лоб, слишком квадратная челюсть и слишком широкий нос. Хорошее честное лицо, выразилась как-то одна девушка, однако тебе следует чаще улыбаться.

Как и его лорду-отцу, улыбки никогда не давались легко Квентину Мартеллу.

— И насколько быстро это ваше «Приключение»? — спросил Геррис на жалком подобии высокого валирийского.

Капитан «Приключения» распознал его акцент и ответил на общем языке Вестероса:

— Нет ничего быстрее, достопочтимый лорд. «Приключение» обгонит даже ветер. Скажите мне, куда желаете отправиться, и я доставлю вас туда немедленно.

— Я ищу корабль до Миэрина для себя и двух слуг.

Капитан ответил не сразу.

— Я бывал в Миэрине. И мог бы найти город снова, да... но зачем? Теперь в Миэрине нет рабов, там нечем поживиться. Серебряная королева положила этому конец. Она закрыла даже бойцовые ямы, так что бедному моряку будет нечем заняться в ожидании, пока заполнятся трюмы. Скажи мне, мой вестеросский друг, что влечет тебя в Миэрин?

Самая прекрасная женщина на свете, подумал Квентин. Моя невеста, если будет на то воля богов. Иногда по ночам он не мог заснуть, представляя ее лицо и тело и задаваясь вопросом, зачем такой женщине выходить за него, когда в ее распоряжении принцы со всего мира. Я — это Дорн, говорил он себе. Она захочет Дорн.

В ответ Геррис рассказал заранее придуманную ими историю:

— Вино — наше семейное дело. Моему отцу принадлежат обширные виноградники в Дорне, и он отправил меня на поиски новых рынков. Я надеялся, что славный народ Миэрина с радостью встретит мой товар.

— Вино? Дорнийское вино? — капитан не поверил. — В городах работорговцев идет война. Неужели вы не знаете?

— Говорят, что сражения идут между Юнкаем и Астапором. Миэрин не участвует.

— Пока нет. Но скоро будет. Прямо сейчас посол Желтого Города нанимает мечи здесь, в Волантисе. Длинные Копья уже сели на корабль в Юнкай, а Гонимые Ветром и Братство Кота последуют за ними, как только пополнят свои ряды. Золотые Мечи также идет на восток. Это всем известно.

— Вам лучше знать. Мое дело — вино, а не войны. Все знают, что гискарские вина — дрянь. Миэринцы хорошо заплатят за мое дорнийское марочное.

— Мертвым все равно, какое вино пить, — хозяин «Приключения» теребил свою бороду. — Думаю, я не первый капитан, с которым вы пытаетесь договориться. И даже не десятый.

— Да, — признал Геррис.

— Так который? Сотый?

Почти угадал, подумал Квентин. Волантийцы любили хвастаться, что сотню островов Браавоса можно поместить в их обширную гавань и затопить там. Квентин никогда не видел Браавоса, но готов был в это поверить. Разросшийся, созревший и уже подгнивающий Волантис присосался к устью Ройны, как жаркий мокрый поцелуй, растянувшись через холмы и топи по оба берега реки. Корабли были повсюду: спускались по реке или выходили в море, заполняли причалы и пристани, разгружались и загружались товарами; военные корабли, китобои, торговые галеи, карраки и плоскодонки, маленькие и большие рыбацкие лодки, ладьи, корабли из Лисса, Тироша и Пентоса, квартийские судна с пряностями, огромные как дворцы, корабли из Толоса, Юнкая и островов Василиска. Их было так много, что Квентин, впервые увидев порт с палубы «Жаворонка», сказал друзьям, что они не задержатся здесь больше трех дней.

Но минуло уже двадцать дней, а они все еще не могли найти корабль. Капитаны «Мелантины», «Дочери Триарха» и «Поцелуя Русалки» просто отказали. Штурман «Отважного мореплавателя» рассмеялся им в лицо. Хозяин «Дельфина» обругал за то, что они впустую потратили его время, а владелец «Седьмого Сына» обозвал пиратами. И это все только в первый день.

Только капитан «Ласковой» объяснил им причины своего отказа. «Это правда, что я плыву на восток, — сказал он, потягивая вино. — Сначала на юг, огибая Валирию, и дальше прямо на восход. Мы пополним запасы воды и провизии в Новом Гисе и затем направимся в Кварт и Нефритовые Ворота. Все путешествия по морю сопряжены с опасностью, а долгие — сильнее всего. Зачем мне наживать себе лишние проблемы, заходя в Залив Работорговцев? «Ласковая» — это все, что у меня есть. Я не стану рисковать ей, чтобы доставить трех сумасшедших дорнийцев в самое сердце войны».

Квентин начинал думать, что проще было купить собственный корабль в Деревянном Городке. Правда, это могло привлечь к ним нежелательное внимание. Пташки Паука были повсюду, даже в залах Солнечного Копья. «Дорн истечет кровью, если твои намерения будут раскрыты, — предупреждал его отец, наблюдая, как детвора резвится в бассейнах и фонтанах Водных Садов. — То, что мы делаем, является изменой, поэтому не ошибись. Доверяй только своим спутникам и приложи все силы, чтобы избежать ненужного внимания».

Геррис Дринкуотер одарил капитана «Приключения» одной из своих самых обезоруживающих улыбок:

— Сказать по правде, я не считал тех трусов, что отказали нам, но в Доме Купца говорят, вы — храбрый человек, готовый рискнуть чем угодно за соответствующую плату.

Контрабандист, подумал Квентин. Так описали хозяина «Приключения» там, в Доме Купца. «Он контрабандист и работорговец, наполовину пират и наполовину пройдоха, но, возможно, он ваша единственная надежда», — сказал им хозяин.

Капитан потер большим пальцем по указательному:

— И во сколько золотых вы оцениваете такое путешествие?

— Втрое больше твоей обычной платы за проезд до Залива Работорговцев.

— За каждого? — капитан обнажил зубы в некоем подобии улыбки, и его узкое лицо приобрело хищное выражение. — Возможно. Действительно, я храбрее многих. Когда вы хотите отплыть?

— Хорошо, если уже завтра.

— По рукам. Возвращайтесь за час до рассвета со своими друзьями и винами. Лучше отплыть, пока Волантис спит, во избежание ненужных вопросов о месте нашего назначения.

— Договорились. За час до рассвета.

Улыбка капитана стала шире:

— Рад, что могу помочь. Нас ждет приятное путешествие, не так ли?

— Определенно, — сказал Геррис.

Капитан крикнул принести эль, и они вместе выпили за успех предприятия.

— Приятный человек, — произнес Геррис позже, когда они с Квентином спустились к опорам причала, где их дожидался нанятый хатхай. Воздух был горячим и тяжелым, а солнце беспощадно слепило, заставляя их обоих жмуриться.

— Приятный сладкий город, — согласился Квентин.

Такой сладкий, что испортит тебе зубы. Повсюду в изобилии росла сахарная свекла, ее подавали почти с любым блюдом. Волантийцы готовили из нее холодный суп, густой и вязкий, как мед. Их вина тоже были сладкими.

— Однако же, боюсь, что наше счастливое путешествие будет коротким. Этот приятный человек и не думает везти нас в Миэрин. Слишком быстро он принял твои условия. Он, конечно, возьмет втрое против обычной платы, а как только примет нас на борт и земля скроется из виду, перережет нам глотки и заберет остальное золото.

— Или прикует нас к веслам рядом с теми беднягами, чью вонь мы вдыхали. Нам нужно найти контрабандиста рангом повыше.

Возница ждал их, стоя у своего хатхая. В Вестеросе такое, скорее всего, назвали бы воловьей повозкой, хотя он был украшен намного богаче любой повозки, виденной Квентином когда-либо в Дорне, а волы отсутствовали. Хатхай тянула карликовая слониха со шкурой цвета грязного снега. Их было полно на улицах Старого Волантиса.

Квентин предпочел бы прогуляться, но они находились слишком далеко от своей гостиницы. Кроме того, хозяин в Доме Купца предупредил его, что прогулки пешком унизят их в глазах чужеземных капитанов и местных волантийцев. Знатные господа передвигаются в паланкинах или на хатхаях... и так уж случилось, что у кузена хозяина гостиницы как раз есть несколько этих чудесных приспособлений, и он готов с радостью услужить им в этом деле.

Их возница был одним из рабов того самого кузена. Невысокий мужчина с татуировкой в виде колеса на одной щеке, почти голый, за исключением набедренной повязки и пары сандалий. Его кожа была цвета тикового дерева, а глаза — как два осколка кремня. Он помог им подняться на мягкие скамьи, расположенные между двумя огромными деревянными колесами повозки, а сам забрался на спину слонихи.

— К Дому Купца, — сказал ему Квентин, — но езжай вдоль пристани.

После набережной с ее прохладным ветерком, улицы и переулки Волантиса показались настолько душными, что можно было утонуть в собственном поту. По крайней мере, так было по эту сторону реки.

Погонщик что-то прокричал слонихе на своем языке. Животное двинулось вперед, раскачивая хоботом из стороны в сторону. Повозка следовала за ним, возница время от времени покрикивал на моряков и рабов, расчищая путь. Отличить одних от других труда не составляло. У всех рабов были татуировки: маска из синих перьев, молнии, идущие от скул до бровей, монеты на щеках, пятна леопарда, черепа, кувшины. Мейстер Кедри говорил, что в Волантисе на каждого свободного человека приходится пять рабов. Сам он не прожил достаточно долго, чтобы проверить свое утверждение. Он погиб тем утром, когда пираты взяли на абордаж «Жаворонка».

В тот день Квентин потерял еще двух своих друзей. Вильяма Уэллса с его веснушками и кривыми зубами, бесстрашного сражавшегося копьем, и Клетуса Айронвуда — симпатичного, несмотря на косящий глаз, вечного бабника и весельчака. Клетус был ближайшим другом Квентина еще с детства, братом во всем, кроме крови. «Поцелуй свою невесту за меня», — прошептал ему Клетус перед самой смертью.

Пираты возникли на борту в предрассветной темноте, пока «Жаворонок» стоял на якоре у берегов Спорных Земель. Ценой двенадцати жизней команде удалось отразить их нападение. После моряки сняли с мертвых корсаров сапоги, пояса и оружие, опустошили их кошельки, вырвали драгоценные камни из ушей и сняли кольца с рук. Один мертвец был настолько толстым, что корабельному повару пришлось отрезать тесаком ему пальцы ради колец. Понадобилось три матроса, чтобы сбросить тушу в воду. Остальные пираты последовали прямиком за ним без каких-либо молитв и ритуалов.

Со своими погибшими они обошлись совсем иначе. Моряки зашили их тела в ткань и привязали к ним балластные камни, чтобы они быстрее пошли ко дну. Капитан вместе с командой помолился за души убитых товарищей. Затем он повернулся к своим дорнийским пассажирам — тем трем, что остались от шести поднявшихся на борт его корабля в Деревянном Городке. Даже здоровяк вышел на палубу — бледный и едва держащийся на ногах из-за морской болезни, он поднялся из трюма, чтобы отдать дань уважения. «Один из вас должен сказать несколько слов о своих мертвецах прежде, чем мы отдадим их морю», — сказал капитан. Геррис был вынужден врать через слово, так как не мог рискнуть раскрыть правду о том, кто они или какова их цель.

Это не должно было так для них закончиться. «Это станет легендой, которую мы будем рассказывать нашим внукам», — заявил Клетус, когда они отправлялись из замка его отца. Вилл поморщился и сказал: «Ты имеешь в виду, легендой для распутных девок в тавернах, чтобы они подняли свои юбки». Клетус хлопнул его по спине: «Для внуков тебе понадобятся дети. А для детей нужно задрать несколько юбок». Позже, в Деревянном Городке, дорнийцы поднимали тосты за будущую невесту Квентина, выкрикивая пошлые шутки о грядущей брачной ночи; также говорили о вещах, что им предстоит увидеть, о подвигах, что им предстоит совершить, и о славе, что они завоюют. Все, что они завоевали — это парусина, утяжеленная камнями.

Как бы ни печалила Квентина смерть Уилла и Клетуса, потеря мейстера была хуже всего. Кедри свободно владел всеми языками вольных городов и даже знал смешанный гискарский, на котором говорили вдоль берега Залива Работорговцев. «Мейстер Кедри пойдет с тобой, — сказал отец в ночь, когда они расстались. — Прислушивайся к его советам. Он потратил половину своей жизни, изучая Девять Вольных Городов». Квентин задался вопросом, пошли бы дела намного легче, будь мейстер здесь со своими советами.

— Я бы мать продал за легкий ветерок, — сказал Геррис, пока они тащились сквозь толпу у доков. — Здесь влажно, как у Девы в промежности, а еще нет и полудня. Ненавижу этот город.

Квентин разделял его чувства. Из-за гнетущей влажной жары Волантиса он чувствовал себя слабым и грязным. Хуже всего было знать, что с приходом ночи легче не станет. На верхних лугах, севернее поместий лорда Айронвуда, с наступлением темноты воздух всегда становился свеж и прохладен, каким бы жарким ни был день. Но не здесь. В Волантисе ночи были почти такие же жаркие, как и дни.

— «Богиня» отплывает в Новый Гис завтра, — напомнил ему Геррис. — По крайней мере, это будет ближе.

— Новый Гис — это остров, и порт там меньше чем здесь. Да, это ближе, но может крепко посадить нас на мель. К тому же Новый Гис в союзе с Юнкаем, — эти новости не стали сюрпризом для Квентина. Новый Гис и Юнкай оба были гискарскими городами. — Если Волантис также присоединится к ним…

— Нам нужно найти корабль из Вестероса, — предложил Геррис, — какого-нибудь торговца из Ланниспорта или Староместа.

— Немногие заплывают так далеко, а те, что добираются, закупают шелк и пряности с Нефритового моря, после чего поворачивают к дому.

— Тогда из Браавоса? Говорят, пурпурные паруса ходят до Асшая и островов Нефритового моря.

— Браавосцы — потомки беглых рабов. Они не торгуют с Заливом Работорговцев.

— У нас хватит денег, чтобы купить корабль?

— И кто его поведет? Ты? Я? — Дорнийцы не были мореходами с тех пор, как Нимерия сожгла свои десять тысяч кораблей. — Моря вокруг Валирии опасны и кишат пиратами.

— Хватит с меня пиратов. Давай не будем покупать корабль.

Это все еще игра для него, осознал Квентин, как в тот раз, когда он повел нас шестерых на поиски старой могилы Короля-Стервятника. Геррис Дринкуотер и не думал о том, что они могут потерпеть неудачу или вообще погибнуть. Похоже, даже смерть троих друзей ничему его не научила. На это есть я. Он знает, что я осторожен так же, как он отважен.

— Похоже, здоровяк прав, — сказал сир Геррис. — Плевать на море, мы можем добраться и по суше.

— Ты знаешь, почему он так сказал, — ответил Квентин. — Он скорее умрет, чем еще раз ступит на борт корабля.

Здоровяк страдал морской болезнью каждый день их путешествия. В Лиссе ему потребовалось четыре дня на восстановление. Им пришлось снять комнаты в гостинице, чтобы мейстер Кедри мог уложить его на перину и поить отварами и зельями, пока его щеки не порозовели.

Это правда, что добраться до Миэрина можно и по суше. Старые валирийские дороги приведут их туда. Драконовы Дороги — так называли эти огромные каменные мостовые Вольных Земель, но та, что вела на восток из Волантиса в Миэрин, получила и другое, более зловещее имя — дорога демонов.

— Дорога демонов опасна, и поход будет слишком долгим, — сказал Квентин. — Тайвин Ланнистер пошлет своих людей к королеве, как только весть о ней достигнет Королевской Гавани, — отец Квентина был в этом уверен. — Людей с кинжалами. Если они доберутся до нее первыми…

— Будем надеяться, что ее драконы учуют их и сожрут, — сказал Геррис. — Что ж, если мы не можем найти корабль, а ты не согласен ехать верхом, остается только возвращение домой, в Дорн.

Приползти в Солнечное Копье с поджатым хвостом? Разочарование отца будет невыносимым для Квентина, а Песчаные Змейки изведут его насмешками. Доран Мартелл доверил ему судьбу Дорна, он не мог подвести отца, пока был жив.

Хатхай трещал, трясясь на своих окованных железом колесах, и мерцающий жар, поднимавшийся от улиц, придавал фантастический вид всему вокруг. Посреди торговых складов и пристаней, магазинов и всевозможных прилавков в порту царила толчея. Тут и там торговали свежими устрицами, железными цепями и кандалами, фигурками для игры в кайвассу, вырезанными из слоновой кости и нефрита. Здесь были храмы, где моряки приносили жертвы иноземным богам, и тут же рядом — публичные дома, с балконов которых женщины зазывали проходящих мимо мужчин.

— Взгляни на ту, — посоветовал Геррис, когда они проезжали мимо очередного борделя. — Мне кажется, она влюблена в тебя.

И сколько же стоит любовь шлюхи? По правде говоря, девушки смущали Квентина, особенно хорошенькие.

Когда он впервые приехал в Айронвуд, его поразила Инис — старшая из дочерей лорда Айронвуда. Хотя он ни словом не обмолвился о своих чувствах, но годами лелеял мечты... пока ее не определили в жены сиру Райену Эллириону, наследнику Божьей Благодати. Когда он видел ее в последний раз, один сын был у ее груди, а другой цеплялся за юбку.

После Инис были близняшки Дринкуотер — две юные рыжеволосые девицы, любившие охотиться, лазать по скалам и вгонять Квентина в краску. Одна из них подарила ему первый поцелуй, но которая — он так и не узнал. Для брака близняшки — дочери рыцаря-ленника — были слишком низкого рода, но Клетус не считал это помехой для поцелуев: «Когда женишься, можешь взять одну из них в любовницы. Или обеих, почему бы и нет?» Квентин знал много причин, почему нет, так что почел за лучшее прекратить отношения с девушками, и второго поцелуя не случилось.

Совсем недавно самая юная из дочерей лорда Айронвуда преследовала Квентина по всему замку. Гвинет было всего лишь двенадцать — мелкая костлявая девчонка, чьи каштановые волосы и темные глаза выделяли ее из голубоглазого, светловолосого семейства. Она была умной, быстрой на слова и действия, и с воодушевлением убеждала Квентина дождаться, пока она расцветет, чтобы он мог на ней жениться.

Это было до того, как принц Доран призвал его в Водные Сады. И теперь красивейшая женщина на свете ждет в Миэрине, и он намерен выполнить свой долг и добиться ее руки и сердца. Она не откажет мне. Она выполнит условия договора. Дейенерис Таргариен нужен Дорн, чтобы завоевать Семь Королевств, а, значит, ей нужен и он. Однако это не означает, что она полюбит меня. Возможно, я ей даже не понравлюсь.

Улица делала поворот в том месте, где река впадала в море, и вдоль изгиба толпилось множество продавцов животных, предлагая ящериц, украшенных камнями, гигантских полосатых змей, и маленьких проворных обезьянок с длинными хвостами и ловкими розовыми лапками.

— Возможно, твоей серебряной королеве понравится обезьянка, — сказал Геррис.

Квентин понятия не имел, что может понравиться Дейенерис Таргариен. Он пообещал своему отцу, что привезет ее в Дорн, но все больше и больше сомневался, получится ли у него.

Я никогда не просил об этом, думал он.

По ту сторону широкого голубого разлива Ройны он видел Черную Стену, возведенную валирийцами еще во времена, когда Волантис был лишь аванпостом их империи: огромный овал из расплавленного камня высотой в двести футов и такой толщины, что шесть колесниц в четыре запряженные лошади могли бы промчаться по стене в ряд. Так и происходило каждый год во время празднования дня основания города. Инородцы, чужеземцы и вольноотпущенники не допускались за Черную Стену без приглашения от тех, кто обитал внутри — отпрысков Старой Крови, которые могли проследить свой род до самой Валирии.

Людской поток стал оживленнее. Они находились возле западного конца Длинного Моста, соединявшего две половины города. Возы и телеги заполнили улицы: все они двигались от моста или направлялись к нему. Рабы были повсюду — неисчислимые, как тараканы, они спешили по делам своих хозяев.

Неподалеку от Рыбной Площади и Дома Купца с прилегающей улицы раздались крики, и дюжина Безупречных в разукрашенных доспехах и плащах из тигровых шкур появилась словно из ниоткуда, расталкивая всех прочь с дороги, чтобы триарх смог проехать на своем слоне. Слон триарха был серым исполином, облаченным в доспехи, искусно покрытые глазурью, которые мягко звенели при движении; беседка на его спине была так высока, что царапала своим верхом каменные орнаменты арки, под которой он проходил.

— Триархи считаются настолько возвышенными, что их ногам не дозволено касаться земли в течение года их службы, — сказал Квентин своему спутнику. — Они всюду ездят на слонах.

— Перегораживая улицы и оставляя кучи дерьма таким как мы, — сказал Геррис. — Никогда не мог понять, зачем Волантису три принца, когда Дорну хватает и одного?

— Триархи — не короли и не принцы. Волантис — республика, как Валирия в древние времена. Все свободнорожденные землевладельцы участвуют в правлении. Даже женщинам позволено голосовать, если у них есть своя земля. Троих триархов выбирают из знатных семей, чей род идет, не прерываясь, от древней Валирии, чтобы они служили до первого дня нового года. И ты бы знал все это, потрудись ты прочитать книгу мейстера Кедри.

— Там не было картинок.

— Там были карты.

— Карты не считаются. Если бы он сказал, что она про тигров и слонов, я, может, и попытался бы. А книга подозрительно напоминала трактат по истории.

Когда их хатхай достиг Рыбной Площади, слониха подняла хобот и издала гулкий звук, подобно огромной белой гусыне, не желая входить в нагромождение носилок, паланкинов и пешеходов впереди. Погонщик ударил ее пятками и заставил двинуться дальше.

Торговцы рыбой из кожи вон лезли, расхваливая утренний улов. Квентин в лучшем случае понимал одно слово из двух, но ему и не нужно было знать языка, чтобы узнать рыбу. Он видел треску, парусника и сардину, бочонки с мидиями и моллюсками. Вдоль одного прилавка были развешены угри. На другом железные цепи удерживали за плавники громадную черепаху, тяжелую как лошадь. Крабы возились в бочках с рассолом и морскими водорослями. Несколько продавцов жарили рыбу с луком и свеклой или продавали наперченную рыбу, тушенную в маленьких железных котелках.

В центре площади под растрескавшейся безголовой статуей мертвого триарха начала собираться толпа вокруг нескольких карликов, готовящихся к представлению. Коротышки были облачены в деревянные доспехи с миниатюрными мечами и готовились к поединку. Кветин увидел, как один взобрался на собаку, а другой запрыгнул на свинью... и сразу же соскользнул с нее, вызвав смех.

— Они выглядят забавно, — сказал Геррис. — Может, остановимся и посмотрим на их бой? Смех будет полезен для тебя, Квент. Ты выглядишь как старик, у которого уже полгода запор.

Мне восемнадцать, я на шесть лет моложе тебя, подумал Квентин. И я не старик. Но вместо этого сказал:

— Мне не нужны цирковые карлики, если только у них нет корабля.

— Миниатюрного, я полагаю.

Четырехэтажный Дом Купца возвышался над окружавшими его доками, причалами и складами. Здесь торговцы из Староместа и Королевской Гавани общались с такими же купцами из Браавоса, Пентоса и Мира, с волосатыми иббенийцами, бледнокожими квартийцами, угольно-черными жителями Летних островов в накидках из перьев, и даже скрывающимися за масками заклинателями теней из Асшая, что у края Тени.

Квентин слез с хатхая и ощутил ногами тепло, исходящее от мостовой, несмотря на кожаные сапоги. В тени возле Дома Купца был установлен разборный стол, украшенный полосатыми сине-белыми флажками, которые трепетали от каждого дуновения ветра. Развалившись вокруг стола, четверо наемников зазывали каждого проходившего мимо мужчину или мальчика. Гонимые Ветром, узнал Квентин. Сержанты искали свежее мясо, чтобы пополнить свои ряды, пока они не отплыли к Заливу Работорговцев. И каждый присоединившийся к ним мужчина — это еще один меч для Юнкая, еще один клинок, жаждущий крови моей невесты.

Один из Гонимых Ветром окрикнул их.

— Я не разговариваю на твоем языке, — ответил Квентин.

Хотя он умел читать и писать на высоком валирийском, у него было мало практики в общении на нем. Да и волантийское яблоко укатилось довольно далеко от валирийской яблони.

— Вестероссцы? — ответил мужчина на общем языке.

— Дорнийцы. Мой господин — виноторговец.

— Господин? К черту его. Ты раб? Иди с нами и будь сам себе господином. Разве ты хочешь умереть в постели? Мы научим тебя обращаться с мечом и копьем. Будешь ездить бок о бок с Оборванным Принцем и вернешься домой богаче, чем лорд. Мальчики, девочки, золото — все будет твоим, если ты достаточно смел. Мы — Гонимые Ветром, и мы имеем богиню бойни прямо в зад.

Двое наемников начали петь, выкрикивая слова какой-то походной песни. Квентин понял достаточно, чтобы уловить суть. Мы — Гонимые Ветром, пели они. Гони нас на восток до Залива Работорговцев, мы убьем короля-мясника и трахнем драконью королеву.

— Если бы Клетус и Уилл все еще были с нами, мы могли бы вернуться со здоровяком и перебить тут многих, — сказал Геррис.

Клетус и Уилл мертвы.

— Не обращай на них внимания, — сказал Квентин.

В Дом Купца они зашли под насмешки наемников, обзывающих их жалкими трусами и пугливыми девчонками.

Здоровяк ждал их в покоях на втором этаже. Несмотря на то, что капитан «Жаворонка» хорошо отзывался об этой гостинице, Квентин не хотел оставлять их вещи и золото без охраны.

— Я уже собирался идти искать вас, — сказал сир Арчибальд Айронвуд, отодвигая засов, чтобы впустить их.

Кличку «здоровяк» придумал его кузен Клетус, но, по правде говоря, он ее заслуживал. Арч был ростом в шесть с половиной футов, с широченными плечами, огромным животом и ногами, похожими на стволы деревьев, а в его руках было больше мяса, чем в поросенке, шея же практически отсутствовала. Из-за болезни, перенесенной в детстве, он лишился волос. Его лысая голова напоминала Квентину гладкий розовый валун.

— Итак, — прогрохотал он, — что сказал контрабандист? У нас есть лодка?

— Корабль, — поправил Квентин. — Да, он возьмет нас и подбросит до ближайшей преисподней.

Геррис сел на продавленную кровать и стянул сапоги.

— Дорн звучит более заманчиво с каждым мгновением.

— Я все еще считаю, что мы добились бы большего успеха, отправившись по дороге демонов, — сказал здоровяк. — Может это и не так опасно, как говорят. А даже если и так — значит, больше славы для тех, кто отважится на это. Кто посмеет на нас напасть? Дринк с его мечом, я со своим молотом — это больше, чем любой демон сможет переварить.

— А если Дейенерис умрет прежде, чем мы до нее доберемся? — сказал Квентин. — Нам нужен корабль. Пусть даже это будет «Приключение».

Геррис рассмеялся:

— Ты, должно быть, помешался на Дейенерис сильнее, чем я думал, раз готов терпеть такую вонь месяцами. Через три дня я сам буду умолять себя убить. Нет, мой принц, прошу тебя, только не «Приключение».

— У тебя есть предложение получше? — спросил его Квентин.

— Есть. Только что пришло в голову. Риск тоже будет, и, полагаю, ты можешь посчитать это не слишком благородным… но я доставлю тебя к твоей королеве быстрее дороги демонов.

— Расскажи мне, — сказал Квентин Мартелл.

« Previous 1 2 3 4 5 6 7 8 Next »

Танец с драконами

Джордж Р. Р. Мартин

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПОЯСНЕНИЯ К ХРОНОЛОГИИ

ПРОЛОГ

ТИРИОН

ДЕЙЕНЕРИС

ДЖОН

БРАН

ТИРИОН

СЛУГА КУПЦА

About